Она испила. И умудрилась жить свою жизнь, не зная слов «карьера», «деньги», «бизнес», «успех»… Как ей это удавалось?! А ведь удавалось, всегда довольствуясь малым. Всегда наполненная своими собственными делами, думами, книжками, которые были вне штатных расписаний, должностей, зарплат…

Она всегда жила в своём особенном мире. Духовном. Творчески тоже сама с собой. Как каждый из нас. А она – маленькая, крохотная девочка! Советская девочка. Сумевшая прожить свою жизнь, как ей захотелось. Несмотря ни на что. На все те трудности, какие ей, как всем нам, доставались. На препятствия и сложности, чего никому из нас не удавалось избегнуть! А мне ещё довелось добавить ей страданий. Как же нас-то судьба сплела в нелёгких испытаниях?! Зачем? Мне очень надо было поговорить с ней о моём тяжком неизбывном грехе перед ней. Повиниться? Но она не давала мне этого сделать. Понимала, что разговор должен состояться, но оттягивала его.

Вспоминали почему-то обеими нами любимого Чехова… Заговорили о чайках, которые у Горького «стонут пере бурей.». Алина сказала, что у англичан поймать чайку – значит накликать беду, и что английские моряки соблюдают правило, никогда не убивать чаек, ибо это приведёт к несчастью в плаванье, это души – усопших людей. Чукчи, эскимосы тоже считают чайку, как посланца Духа Моря. Вспомнили Левитана – художника, которому однажды довелось застрелить чайку рядом со своим каким-то сложным романом и неудачной собственной попыткой самоубийства. Алина вспомнила, что Чехов вынашивал в это время своего Треплева, с его убитой неизвестно зачем чайкой, положенной им к ногам Нины: «Скоро таким же образом я убью самого себя». Убитая птица рифмуется у Чехова, со слов Алины, с эсхатологической картиной конца света, о чём была и треплевская пьеса… А ведь последняя наша с ней встреча была уже в дни безумия, охватившего мир началом эпидемии ковидом, потом войной на Украине… С помощью любимого ею Чехова Алина думала о мире, о людях, которых оставляла. Она очень любила Чехова. Одна из её книжек была про православного Чехова. Она отожествляла себя с любимыми ею героями Чехова: Ниной Заречной, Треплевым, Чайкой. К своему смертному часу её стихи…

О, Господи! Откуда она такая взялась из нашего общего советского детства, коммунальных комнат, пионерских и всяких других лагерей; кажется, воспитывали всех по одному ранжиру, а вот – что ни одноклассник или согрупник из моей молодости, коллега, но каждый из них – индивидуальность, личность! Ну, не было в наших школьных и даже вузовских филологических программах ни Достоевского, ни Есенина, ни Бунина, тем более, ни Булгакова, ни Пастернака или Мандельштама с Цветаевой, Гумилёвым, Ахматовой, но мы всех их знали наизусть, и были образованны по сравнению с нынешними продвинутыми айтишниками-интернетчиками, по сегодняшним меркам, до «неприличия». Я уж не говорю про нищие стипендии, а потом зарплаты. Наверное, и одеты мы все тогда были неважно, про фирменные «шмотки» мы тогда и слыхом не слыхивали, зато ни на красоте и молодости нашей, да и на ощущении счастья или несчастья это вовсе не отражалось. Мы, три ставшие тогда не разлей вода подругами, были как все, но и каждая своя со своей уже заложенной программой на будущее.

Анна, Вера, Алина. Каждая со своим талантом и индивидуальностью, самостью. И квартира Алины так и сохранилась до самого конца со всеми её книгами… много книг любимых писателей, необходимых на всю жизнь, свои собственные, книги друзей, иконы, картины, эмали талантливого сына.

В наших домах никогда не было кичливого богатства, обилия комнат с многоярусными люстрами, вазами, сервизами – не для употребления, а – для «красоты», бахвальства, соревнований в богатстве…

Понятно, откуда в прошлом веке родились мы, скромные девочки из советских семей, равные богатством, отнюдь не материальных благ, из интеллигентных семей, а то и – из рабочекрестьянских, выбиравшие себе в друзья не по принципу стильных «тряпок» и престижных марок автомобилей, а совсем по другим признакам, по прочитанным книжкам, ценным делам, схожим мыслям и чувствам, о чём теперь даже уж и вспоминать перестали, стало немодно, неприлично. Не благодаря, а вопреки формировались духовные и нравственные принципы.

Аля была вроде бы и вовсе без семьи, как она называла себя – дважды поименованная, второй раз – по позднему крещённая и трижды офамилённая, сначала по одной маме, родившей дочку без мужа, по комсомольской вольности и тогдашней моде 30-х «стакана воды», выпить который считалось также легко и просто, как и отдаться мужчине, так завещали пламенные феминистки революционных лет Лариса Рейснер с Александрой Коллонтай. Вторая фамилия была по отчиму, в семье надолго не задержавшемуся. Зато с третьего раза Алина была вознаграждена не просто отцом, а… Яковом Ермолаевичем Чадаевым.

Кто знает советскую историю, это был человек – не просто со звучной фамилией, а оставлявший свою подпись под многими сталинскими документами, ибо лучшие годы он держался и сохранялся рядом с вождём народов в своей незаменимости и, наверное, личной преданности. Экономист. Думаю, – выдающийся экономист, в своё время председатель Госплана СССР, заместитель председателя Совнаркома РСНР, управляющий делами Совета Министра СССР и потом снова председатель и заместитель председателя Госплана РСФСР. Это в пору-то сталинских пятилеток, оставивших нам Кузбасс и Магнитку, новые города и новую могучую советскую промышленность, а потом оказался во главе советской экономики, выдержавшей опустошительную войну и снова поднимавший её из руин уже после войны.

Наверное, именно такой отец и должен был быть у Алины, ставшей к моменту её поступления в Горьковский университет на филологический факультет – Чадаевой. Только тогда Алина с её мамой, бывшей красавицей-комсомолкой советских 30-х Ольгой Фёдоровной Шафрановой, хорошо её помню, решили сообщить одному из самых известных и властных советских чиновников, что у него есть дочь.

Советская история почему-то причудливо избирательна. Как и русская в целом. Она заботливо коллекционирует злодейства, охотно распространяет в памяти последующих поколений все имена подлецов и злодеев. Кто не знает Берию заодно со всеми его жертвами и любовницами?! Сталинских других «энкэвэдэшников»…