Классики жанров
вернуться

Сборник

Шрифт:

Данте Алигьери также был активным политическим деятелем и за свои убеждения был изгнан из Флоренции. В «Божественной комедии» он выразил свои политические и социальные взгляды, а также критику средневековой церкви и политической коррупции.

Его величественное произведение считается одной из вершин мировой литературы и оказало значительное воздействие на культуру и искусство.

Прогулки с Данте

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу…

Данте Алигьери, Божественная комедия

Суровый Дант не презирал сонета…

А. С. Пушкин, «Сонет»
Он вдруг предстал с замашками педанта,И я спросил: «Ты кто?..» – спросил в упор.А он ответил: «Алигьери… Данте».«Не вор?» – сказал я. Он сказал:«Не вор».«Земную жизнь пройдя до половины…»Он было начал словом куролесить.Но я прервал: «У нас тут не смотрины!..»И выпили – положенные двести.И друг на друга молча посмотрели,Жуя рыбёшку в собственном соку.«Ты кто?» – спросил я снова Алигьери.Он промолчал, уставясь за реку.«Так что там говорил старик Вергилий,Про Бога, ангелов и гада сатану?..»Он после долгих умственных усилийРукой махнул и выдохнул:«Да ну…»И через час он был обычный Алик.«Ты уважаешь Данте?!.» – он кричал.И обещал – весной приехать в Палех.И я к нему – приехать обещал.Потом к нам прицепились две красули,И мы попали с Аликом к ним в дом.С которой был он, с Томой или с Юлей?..Мы так с ним и не вспомнили потом.Потом менты закручивали руки,Молили, чтобы Данте не наглел.А он грозил им – именем науки иКлялся, что устроит беспредел.И вот уж мы на дне какой-то шахты…Шахтёры кулаками били мух.«Уж лучше б мы попали к космонавтам!..» —Подумал я и выругался вслух.А он пристал к забойщикам с вопросом,Мол, кто здесь перегаром надышал?!Те огрызнулись, глядя очень косо:«Слышь, Алигьери, ты бы не мешал!»Мол, сами согласились, так и надо.Пусть – газ и пыль и лампочек круги.Но деньги платят, значит, бабы рады,А ты и твой Вергилий – дураки.Он закурил…А воздух был как порох.И выпучив глаза и рты раскрыв:«Огонь гаси!..» – кричали нам шахтёры.И завершеньем криков грянул взрыв.Да нет, не может быть, всё это глюки!..Невроз, психоз и плюс кассетный видик…Но были голоса, шахтёры, стуки…И Данте утверждал, что тоже видел.И вот уж мы сидим у космонавтов.На МКС парим… Ну как-то так.Они нам дали тюбики на завтракИ налили – припрятанный коньяк.Здесь не было шахтёрской чёрной пыли.Внизу плыл Каспий, Дон, а дальше Рейн…Мы допили коньяк и загрустили.Они достали – плохонький портвейн.«Суровый Дант…» – и тут кричал сердито.Мол, в двигателях спирт – ей-ей, течёт!..Мы выпили – за красоту орбиты.Он обещал, что сам оплатит счёт.Мы плавали в отсеках, как медузы.Он декламировал об адовых кругах!Потом заснул. И нас с обратным грузом —Отправили на Землю, впопыхах.Когда же мы обратно с ним летели,«Ты кто?!. – сказал я. – Признавайся, ну!..»А он ответил: «Гений, просто гений».А я сказал: «Ну, это тыЗагнул!»И вот мы в хирургической больнице…Уколов нет, таблеток не дают.А у больных такие злые лица,Что страшновато оставаться тут.У медсестрёнокС главврачом проблемы.Одна из них рожает от него.Грядут в ночных дежурствах перемены…Все в ожидании решения его.А он закрылся в операционнойИ конфискует у хирурга спирт…Жена его, оставшись непреклонной,На раскладушке в коридоре спит.Медсёстры бегали к нему на перепалку.А он грубил им, он был с ними строг.И почему-то мне их было жалко.А почему?.. Я сам понять не мог.И были не прожарены котлеты.Был чай не сладкий. Кислый был омлет.Никто не знал, чем кончится всё это.Страдал в депрессии болящий контингент.«Земную жизнь пройдя до половины…»Я прочитал, набычась, полглавы,Пока мне чем-то натирали спину,Но ничего не понял там, увы.Главврач мужик был в общем-то прекрасный,Жаль – не давал нам выйти в интернет…Зато мы подхватили жуткий насморкИ прочитали парочку газет.Всё кончилось рождением малютки,Корпоративом и присловьем«Блин».Наутро – док провёл пятиминуткуИ выписал нам с Данте анальгин.Медперсонал ему, как Богу, верил,Все были радостны, особенно отец!«Мы где?!.» – спросил в испуге Алигьери.А я сказал: «Очнулся наконец!..»И вот мы с ним, оправившись от комы,Направились в ближайший ресторан…И снова были эти – Юля с Томой —И нас лечили от душевных травм.Поговорить мешали музыканты.Официантка, с оттопыренной губой,Так плохо нас обслуживала с Данте,Как могут лишь сотрудницы «райпо».Вокруг сидели «мертвецы» и ели.«Хм, трупы любят трупы на обед!..» —С усмешкой говорил мне Алигьери.А уж ему я верил, как себе.И пела «караочная» певица,Пытаясь выглядеть взрослей и сексапильней.Стреляли глазками невинные блудницы.Базарили «крутые» на мобильный.А Данте – заказавший к пиву крабов,Ругал науку, крабов и прогресс…И защищал евреев от арабов.Я думал: «М-м, в политику полез!»Он философствовал – о сразу двух Кореях,О войнах, странах и задачах стран.И защищал арабов от евреев…И от грехов – последних христиан.Потом переключился на поэтов,Но суперлаконично – в двух словах.«Всё это уже было, с кем-то, где-то!..» —Мелькнула мысль, пробив дыруВ мозгах.Мелькнула мысль и улетела пулей.Упал на скатерть красного бокал,Куда-то подевались Тома с Юлей.А Данте плёл про женский идеал,Про меру и Божественность таланта.Кричал что было сил мне – прямо в ухо.«Пойдём! – сказал я. – Алигьери Данте!..»«Пойдём!» – сказал мне Алигьери сухо.И вот мы на реке – и удим рыбу.Каким нас ветром занесло сюда?!.Я так ему и выпалил: «Спасибо!..»А что я мог ещё сказать тогда.Скучней, казалось, в мире нет занятья,Хоть и поймали пару пескарей.Как вулканическую лаву, все проклятьяЯ извергал на Данте и червей.Спокойствие других себе дороже!..Но понемногу всё же я размяк,И хоть хотелось скорчить Данте рожу,Так не со зла, а как бы просто так.И комарам и разным липким мошкамЗловредно – я был рад, как на духу.Потом уж мы в золе пекли картошкуИ ели горяченную уху.И так мы с ним смотрели на цветочки,Как будто верили – трава заговорит!По одуванчикам, по белым их комочкам,Был путь в Божественное ярок и открыт.Он говорил – про ангелов и небо.Я говорил – про наш земной устой.Он говорил, что лучше там, где не был.А я, что лучше то, что под рукой.Он жил в своём, придуманном им светеИ утверждал, что он насквозь всех видит.А я ему – так сразу и ответил,Так и сказал: «Пошёл бы ты,Овидий!..»А впрочем – мне всё было безразлично…А он, он нервничал, ругая насекомых,И вдруг вскочил и вскрикнул: «Беатриче?!.»Но это снова были Юля с Томой.И всё испортили смешливые девчонки,Хоть и дополнили изгибами телес.Их шутки – у меня сидят в печёнках!..А Данте проявлял к ним интерес,И углублялся с ними в тёмный лес,И декламировал стихи о Беатриче…И под купальники, смеясь, к обеим лез,И земляникою лесной обеих пичкал.Потом – он стал нырятьИ утонул…Все бросились за ним, его спасая!..Спасли и откачали… Он заснул.Я прочитал над ним главу из «Рая».В двенадцать дня,У речки незнакомойЯ не читал заумней вариантов!Уснули сном младенцев Юля с Томой,Но был разбужен своим «Раем»Данте.Сказал он нервно: «Слышишь, никогдаНе смей – меня мне приводить в пример!..»Мол, «Рай» его – такая лабуда!..А я сказал: «Ну да уж,Не Гомер».Тут мы расстались…А столкнулись снова,Так, месяцев примерно через десять.«Ты как?» – спросил я. Он сказал: «Хреново!..»И выпили положенные – двести…«Суровый Дант…» – я вспомнил почему-тоИ сплюнул трижды через левое плечо.Мы помолчали, кажется – минуту,И по стакану выпили ещё.Он рассказал, уткнувшись мне в жилетку,Что зря не утонул он там, в июле…Что он женат, но бегает к соседке,А тут ещё рожают Тома с Юлей!Да, от него…«Проведать их в больнице?!.Или поздравить, как-нибудь по почте?!.»Что исписался он… Осуетился…Что жив-здоров, а жить как бы не хочет.Что он – кретин!.. Сухие вина – бяка!Что знает он – лишь то, что каждый знает!«Жизнь удалась!..» – И он почти заплакал.А я подумал и сказал:«Бывает».«А помнишь! —Он кричал мне, после третьей. —Как мы взорвали ту каменоломню!..А сколь божественного было – в прошлом лете?!.»А я сказал, а я сказал: «Не помню…»И через час он был всё тот же Алик!..«Ты уважаешь Данте?!.» – он кричалИ снова обещал приехать в Палех.И я к нему приехать обещал.Потом – он громко пел «Лючию – Санта»!..И я спросил: «Ты кто?!.» – спросил в упор.Ответил он, мол, Алик-гьери!..Д-Данте!..«Не вор?!.» – сказал я. Он сказал:«Не вор».

Марина Колесникова (Иван Тургенев, Александр Островский)

Иван Сергеевич Тургенев

(1818–1883)

Выдающийся русский писатель XIX века, чьи произведения одними из первых стали известны за рубежом.

Тургенев славится своими романами и рассказами, в которых он исследовал социальные и нравственные аспекты русской жизни, затрагивал темы борьбы между старыми и новыми ценностями, внутренних конфликтов и поиска смысла в жизни.

Тургенев также был известен мастерством описания природы, что сделало его произведения яркими и живыми. Он считался одним из основателей русского психологического реализма. Его литературное наследие продолжает вдохновлять читателей и исследователей, и его произведения остаются актуальными и вдохновляющими и почти два столетия спустя.

Александр Николаевич Островский

(1823–1886)

Выдающийся русский драматург и писатель, известный своими социальными комедиями и пьесами. Он считается основоположником русской реалистической драматургии.

В своих произведениях автор анализировал социальные проблемы и нравственные дилеммы своего времени, взаимодействие и столкновения различных общественных слоев.

Пьесы и комедии Островского остаются популярными и в современности, по-прежнему привлекая внимание к актуальным общественным проблемам и человеческим ценностям.

Классика

Менять свое нутро мне точно уже поздно!Я, видно, по-другому не могу!К другим стихам я отношусь серьезно,Но все же к классике без устали бегу!Я обожаю свято легкость слога,Воздушность рифмы и полет души!Когда читаю, вспоминаю бога,Ведь эти вирши дивно хороши!Всегда испытываю чары наслажденья,Всегда хочу добраться до конца,Постичь внезапно сладкие мгновенья,Примерить на себя незримый шарм венца!Мне не хватает легкой сумасшедшинки,Стремлюсь в стихах к милейшей простоте,Но все-таки красивой и без трещинкиИ не погрязшей в вязкой наготе.Всегда казалось, классика о вечном!И потому читать ее хотят!Она о нас с тобой, она о человечном,О том, как мир несовершенен и распят!Мне жесткости, бесспорно, не хватает!И соли с перцем надо доложить!Но, как начну писать, стремленье быстро тает:Я струны доброты пытаюсь возродить!Затронуть эти струны все стремятся,У каждого мелодия своя,Наверно, нужно крепче вместе взяться,И в этом хоре прозвучу когда-то я.Ведь красота так долго мир спасает,И верю, что она его спасет!Нам ничего уже никто не обещает,Знать, видеть не дано, что будет наперед!

Отцы и дети

«Отцы и дети» – школьная программа,Тургенев снова на повестке дня!«Отцы и дети» как заученная гамма,Не важен век и день календаря!Проблема возникает почему-то снова,Порой острей, чем много лет назад,И классика звучит, хоть далеко не нова,Лишь стоит заглянуть в «Вишневый сад»!Или «Война и мир», похоже, у ТолстогоБыла за всех за нас изранена душа,Нельзя нам допустить пожара мирового,Жизнь в мире без войны безмерно хороша!И с «Бесами» сражался Федор Достоевский,Их злобу просто не унять!Рубить с плеча мечом, как Александр Невский,То в прошлое ушло, а новое где взять?Добро и зло, они всегда так близко и так рядом,Добро разумное готово побеждать!Зло не сразишь мгновенно строгим взглядом!Его бы навсегда совсем заколдовать!

А. Островский

Как он так мог нарисовать до мелочейГероев своих пьес и их причуды,Как смог подать особенность речей,Взяв их из жизни, не взглянув на то, что грубы?Такой большой талант, он не угас!И вместе с ним мы снова путь проходим,Он в театре поразил надолго насПороками людей, что не уходят.Все пьесы отражали тот уклад,Те нравы и традиции, как было,И в том Островский был не виноват,Что человечество пока их сохранило.Что никуда не делись Кабанихи,И бесприданницы страдают не за грош,И бешеные деньги как уликиНа бойком месте ты всегда найдешь!Мораль Островского как в баснях у Крылова,Как мастерски он к ней подводит исподволь,И грозно так звучит на сцене правды слово,И тяжко пережить чужую боль!Так жизнь познать, так тонко и так честноИ так стараться ей подать урок,И продолжают ставить эти пьесы повсеместно,Чтоб искушение не перешло порог.И стоит пожалеть, что все так актуально,Хоть изменились в чем-то чрез века.Пусть эта похвала не прозвучит банально,Островскому – виват! Он нужен всем пока!

Есенин

Есенина строки мне в сердце легли,Когда я впервые их прочитала,Березы, луга, деревеньки вдали,И мама-старушка мне в душу запала.А Джим, он милейший и чудный такой,С надежной и крепкой мохнатою лапой!Его понимал он, ласкался щекой,С тоскою, мольбою смотрел, чуть не плакал!Красивый, ранимый, душевный поэт,Он трогал тончайшие струны,Он был далеко, он объехал весь свет,Россию любил как безумный!И песни непросто потоком текли,Стихи зарождались в них снова,Мелодии плавно с собой увлеклиЕсенина нежное слово!И запах свежайших цветов полевыхМанил за собой, облегчая печали,И шелест деревьев дубрав вековыхВселяли надежду, чего-то не зная.Не знали они, что Есенин у насПо-прежнему обожаем,Он – русский поэт, без хвалы, без прикрас,Другого такого не знаем!