Слова Балдура постепенно затихали, как и его дыхание. Он резко открыл глаза и перед ним предстал тот самый перевал. Цель казалась настолько близка, что он мог ухватиться, но вместо этого пальцы беспомощно хватали воздух, едва касаясь холодного камня перевала. Это чувство сопровождало весь его путь с Велпоса до самого этого места, и всё что оставалось это сделать еще один шаг и наконец вцепиться в желаемое.

Вдруг вокруг всё померкло, в этот раз по-настоящему. Он все еще сидел перед алтарем, однако не ощущал абсолютно ничего, кроме кончиков своих пальцев. Ощущение было такое, словно он перешел в некий транс или просто уснул под теплым одеялом любящей матери.

Где-то вдалеке раздался глухой удар бубна, что нарастал с каждым шагом, будто одинокое сердце, давно покинувшее усталое тело. Однако не было в его ритме грусти или печали о былых временах, наоборот, оно успокаивало и чем ближе становилось, тем делалось теплее. Балдур почувствовал приятный запах, который был до боли знаком. Это был запах женского тела, не изуродованный и не испорченный искусственным ароматом.

Нечто столь настоящее и редкое, от чего ему захотелось повернуть голову и найти источник, но тело не слушалось. Под ритм бубна послышались легкие и мягкие шаги, могло показаться что они больше парили, и лишь нежно и любя касались пальчиками серебристой росы на траве. Балдур все еще сидел с протянутой рукой к горному перевалу, как вдруг его одарили прикосновением.

Он увидел перед собой пять молодых девушек, наряженных в белоснежные платья до пят, а их головы были украшены венками молодоженов. Ему показалось, что они шли через скромную опушку, навстречу своим будущим мужьям. Вправду, некоторые народы всё еще практиковали подобный ритуал, когда молодожены начинали свой путь с дальних краев леса навстречу друг другу и, встретившись, связывали свои души на поляне Рода, под взглядом богов.

Они остановились, и одна из них села напротив Балдура, надевая ему на голову венок. Он не знал её лица, как и лиц остальных. Они были для него такими же странниками, как и любой другой, однако пахло от них любовью и ничем больше. Он смог разомкнуть губы, чтобы произнести:

— Добра, путницы.

— И тебе, добрый путник, — с улыбкой ответила незнакомка.

— Не страшно ли самим ходить по лесам? Где мужья ваши?

Они улыбнулись:

— Идем мы к мужьям нашим, поём для богов, ведь лишь в этот день, они слышат каждое наше слово. Оберегают нас и не дадут в обиду.

Вдруг Балдур сказал то, чего сам не ожидал, от чего сердце забарабанило словно у мальчишки:

— А меня не отпоете?

— Так отпели уже, — ответила та, что сидела перед ним. — Мы лучше в путь песней отправим. Сегодня боги всё слышат, сегодня петь надо.

Они сели в круг, в центре которого оказался Балдур. Стервятник заметил, что внешне они казались сестрами, но не близняшками. Длинные прямые и кудрявые светлые волосы, большие голубые, зеленые и серые глаза. Прекрасный голос и нежное прикосновение.

Пели невесты настолько красиво и сладко, что Балдур почувствовал, как веки постепенно закрываются. Пели они о доме, о теплом и уютном очаге, семье, детях и любящих руках. Пели о местах родных, полянах священных и крае славном. Слова о прошлом и будущем смешивались в прекрасный поток, изобразить который можно было лишь песней. Только в ней хватало храбрости забыться, только в ней было лишь счастье и ни капли крови.

Балдур запоминал каждое слово, они становились для него своего рода напутствием, хоть он и понимал, что всё это не реально. Он вообще перестал себя чувствовать собой, будто сидел в чьем-то чужом теле и был лишь беспомощным наблюдателем. Зрителем чужой жизни.

С последними словами, голубоглазая невеста обняла его, оставляя после себя сосновый запах и сняла венок с головы. В этот момент сердце Балдура вновь застучало, а он потянулся к ней, будто к родной. Словно знал её всю свою жизнь, хоть и лицо было чужое. Они разом встали и поклонились в пояс мужчине, а затем не произнеся ни слова отправились в путь, уводя за собой сердечный ритм бубна.

— Добра тебе, путник, — послышалось вдалеке. — По…

Балдур резко пришел в себя сжимая в руках руны.

— Помер что ли? Эй, холоп, живой?

Стервятник услышал голос Сырника, который бросался в него маленькими камешками, с ветки белой сосны. Аури перестал лишь в тот момент, когда стервятник поймал один из них, что по ошибке или нет, должен был попасть ему в глаз.

— Хватит спать. Мы лагерь ставим, Мира просила передать чтобы хвороста и дров натаскал, да чтобы на всю ночь хватило.

— Сырник, — произнес он бережно.

— Иди к чёрту, паскуда, — ответил тот, сплюнув с ветки на землю и отправился обратно.

Он вновь остался один, перед алтарем и горным перевалом. С ним были лишь его мысли, твердые руки, крепкое сердце и непоколебимый дух. Он еще раз протянул руку в попытке схватиться за край горы, и то самое чувство вернулось к нему. Привычность или рутина, как называл её человек, для него она всегда была приятней всего. Скучная, серая, обыденная, благодаря которой, он всё еще жив. Сырник был прав, в своем сне он задержался больше нужного, закат не за горами. Скоро ночь, одна из самых темных, если он прав. Скоро сбор. Скоро всё начнется.