– Нет, Ярин, ты послушай сперва, потом нос вороти. А я правду говорю, горячился Федька на Яринову ухмылку.
– Ежели бабка наша врала, тогда и я вру, но я ейные слова точно помню. Антипка, можа, и не помнит, малой еще был, больше головой вертел. А я помню.

– Чо ты! Никакой головой я не вертел. Помню пурга така страшенна была, ветер волком выл, а тут бабка со своими рассказками. Жути нагнала, я уснуть апосля боялся.

– Вы, братья языками без дела бы не мели. Мы уж соскучились на вас глядеть. А про что речь, даже и в толк не возьмем.

– Дак, а ты не ухмыляйся! А то навроде я плету невесть чего!

– Да ладно тебе, Федюнька. Я, по чести сказать, и не над тобой ухмыляюсь.

– Над кем же?
– все еще непримиренно буркнул приятель.

– Хошь бы и над собой. Ну, давай бабкины сказки, глядишь, и скуку разгонишь.

– Тока не смейся. Обижусь.

– Да сказал же!

– Как щас помню, зачалось с того, что про зиму говорили - лютая в тот год зима была. То мороз вдарит - деревья в лесу лопаются, а лишь чуток отпустит - метели налетают. Батя сказал про озерко за огородом, куда мы скотину поить водили на прорубь, что до дна промерзло. Бабка-то и встряла, Русалочий, мол, омут никакой мороз не берет. Отец плюнул - в таку ночь больше дела нет, как про нечисть поминать! А мы с Антипкой, как батька спать улегся, и пристали к бабульке. Она и сама любила всяки были да небылицы плести, токо разговори - не остановишь...

Ярин чуть не брякнул: "Видать, в бабку ты и уродился!" Да сдержался насупится, улещай да умасливай потом дурака!

– ... и в тот вечер тако же было. Много чего наговорила, все и не вспомню щас. Да вот одно уместно к Антипкиному рассказу в ум взбрело. Сказывала она, что в конце лета день есть особенный, про него добрым людям и знать не положено, а ведьма Велина про него как есть все знает. Потому как в этот день она волчицей оборачивается и по самой глухой глухомани рыщет. И ежели к полуночи не поспеет на Русалочий омут, не окунется в нем, то цельный год ей волчью шкуру заместо своей одежи носить.

– Ага, - не стерпел младший брат.
– Должна волчица в омутовой воде ополоснуться, тогда опять человечье обличье примет.

– Видать, сегодня и есть тот день ведьмацкий. А то с чего бы Аленке среди луга одежки скидывать?

– Как пить дать - на шкуру волчью она ее поменяла!

Замолчали братья, ожидая, что Ярин скажет. И другие тоже на него глядели. А он сидел, соломину белыми зубами сжимал, мимо глядел. И не понятно было - слышал он, чего тут говорили, иль пребывал где-то вдалеке наедине со своими мыслями.

Глава двадцать третья,

про затеи веселых выпивох

– Говоришь, в полночь на омуте?
– медленно выговорил он, не выпуская соломинки - сквозь зубы, все так же глядя куда-то скрозь них.

И столь нехорошо в его голосе было, что парни переглянулись.

– Ты чего, Ярин?
– за всех высказал вопрос Филька.
– Что на ум тебе сбрело?

– Давно хочу поглядеть, много ль правды в этих баснях, про омут. Вот и взбрело мне на ум, что сегодня хорошая на то причина.

– Свят-свят, - быстро перекрестился Антипка.
– Хошь золотом меня осыпь, а я еще голову не потерял, Яринушка! Чтоб своей волей! На Русалочий омут в полночь! Да ни в жисть!

– А кто тебя зовет, овечий ты хвост? Тебя ежели брать, это сундук портков чистых за собой тащить! Не ровен час, с нами надумаешь, так с тобой от одной мысли заячья болесть приключится! Ну-к, поворотись задом, мы глянем - штанов-то еще не обмарал?

Парни расхохотались, как всегда, с готовностью подхватывая шутки Ярина. Пожалуй, еще и не каждый сообразил, что за себя тоже ответ дать надо.

– И зачем ты нам, Антипка?
– продолжал Ярин, твердо определив объект насмешек и желая показать каждому из трех других, каково им будет на месте Антипки.
– Тебе уж загодя невесть что мерещится, а там филин гукнет, с тобой вовсе падунец случится. Чего тогда с тобой делать? Фильке на закорки сажать? Нет, друг Антип. Ты проситься с нами станешь, так мы еще подумаем крепко, брать ли с собой? Так, Федюнька? Аль возьмешь братца да сам сопли ему утирать станешь?
– спросил Ярин, разливая по кружкам

– Ярин... Ты это... Хорошо ль удумал? Дался тебе этот омут... Нашто он нам?

– Дак интересно же, Федор! Столь рассказок про всякую жуть, а где она? Ты хоть раз видал чего своими глазами? Враки все.

– Эт не скажи...

– Да мы ж поглядим только, скрадемся в кустах, никакая вражина даже и не гукнется - не дал ему Ярин вспомнить еще какие-нито страсти.
– И не будет ничего, верно говорю. Помнишь, на могилки ты на спор ходил? Зачем?

– Ну, дак то... Так просто, сдуру. Выпить охота была.

Ярин расхохотался.

– Уж и выпьем потом! И над страхами своими посмеемся. А доведется, сами любую страхолюдину до смерти перепугаем. Глянь вон хошь на Фильку - а ну, как така образина громадная из кустов полезет, да рявкнет дурнинушкой? А ну-ка, Филя!

Утерев губы рукавом, Филька вдруг вскинул руки с растопыренными пальцами и заблажил дурным голосом:

– У-у-у! У-у-у! Ух-хо-хо-хо! Ух! Ух!

Захмелевшие приятели покатились с хохоту.

– А если еще и Михась... Помните... Ох!.. Помните, как он заверещал с перепугу, когда его рак цапнул!