Шрифт:
Помедлила Алена, потом заговорила:
– Не по кому никогда не тосковала я. Не знала, что такое одиночество: если не с людьми вместе, так вот с этим, - повела Алена рукой.
– Оно такое же живое. А потом ты пришел. Еще в лесу поняла, что я одна - всего-то половинка от целого. А ты - вторая половина. Правду ты сейчас сказал - не нужен мне кто-то, другой. Не будь тебя - ни к кому бы не кинулась от одиночества. И об ущербности своей не ведала бы. На беду себе.
Смолкла Алена. Иван тоже молчал, смотрел в ожидании. И Алена снова заговорила:
– Беда, коль человек любви не знает. Тогда ее место займет бесстрастность, потом равнодушие, а потом и сердце зачерствеет, бесчувственным станет.
– Подняла лицо к Ивану.
– Понимаешь ли ты теперь, что в тебе спасение мое? Твоя любовь не даст мне ожесточиться, от того как раз сбережет, чего Велина опасалась.
Иван за плечи ее взял, к себе поднял, долгие мгновения глядел в глаза близкие. Потом вдруг обхватил руками своими, прижал крепко, зашептал с горячностью торопливой:
– Аленушка, лада моя... И ты знай... сладкое, горькое ли, все делить с тобой хочу. Я ведь тоже до тебя не знал, как пуста и безрадостна жизнь моя была. Любил ли кого - не знаю. А теперь любви во мне столько, что весь мир обнял бы. Вынь из меня ее опять - чем жить останется? Хоть увечные тоже живут ведь, да разве жизнь это? Доживание сирое. Да... правда... думал я, что по-другому у нас будет. А теперь ровно облако нашло, и не знаешь, чего ждать от него - уйдет без следа иль ненастьем обернется. Только ничего оно не переменит. Ты мне еще дороже стала. А ненастье - переживем. Только вместе чтоб...
– Спасибо тебе, Иванко...
– За что меня-то благодаришь?
– искренне удивился Иван.
– Будто не знаешь?
– Не знаю!
– А я и не скажу тогда, - улыбнулась Алена.
– Почему?
– А загордишься сверх всякой меры!
– рассмеялась Алена и хотела ускользнуть из кольца рук Ивана, да он проворнее оказался, "захлопнул ловушку".
– Э-э, нет! Отпущу, когда захочу.
– Не губи, человече. Сгожусь еще.
– Скоро ты по-другому запела, хитрюга! Сперва скажи, чем гордиться мне, потом уж и пой. Тогда, может, отпущу.
– А я передумала - не хочу, чтоб отпускал.
– Ох, и лукавы же вы, Евины дочери!
Иван упал на спину, Алену на себя уронил - встать не дал, руки за ее спиной в замок сцепил.
– Жди завтра сватов, Алена.
– Нет, Иван!
– Да, люба моя. Не стану я тебя слушать, да сроки надуманные выжидать. Раз нужны мы друг другу - чего же боле? Дурак бы я стал, коль ждал да опасался - кабы чего не вышло. С любой заботой вдвоем легче расправляться, вот мы и будем вдвоем, не по одиночке. Не перечь мне, ладно?
Отстранилась Алена, хотела сказать что-то, да поглядев в лицо его, в глаза, только вздохнула тихо и счастливо, и опять щекой к груди его прижалась. Потом вдруг рассмеялась негромко своим мыслям.
– Об чем ты?
Потерлась Алена носом, сказала с улыбкой:
– Муженек-то у меня строг будет - не приведи Господь!
Неправду сказала. Рассмеялась она из-за того, что вспомнила, как заявила Ярину, что никому не будет покорна, кроме воли Божьей.
– А ты думала!
– самодовольно проговорил Иван.
– По струнке ходить выучу!
И расхохотался, как встрепенулась Алена, разрывая его объятия, забилась - да не тут-то было. Руки у Ивана и не шелохнулись, ровно каменные.
– Что, птица-синица? Раньше думать надо было, а теперь уж не трепыхайся.
Перевернулся, навис на Аленой, оказавшейся внизу.
– Не заметила птица-синица, как ее в клетку заманили. А завтра я на эту клеточку еще и замок повешу. И никуда ты от меня не денешься, ведовочка моя. Будешь мне щи варить, дом прибирать, рубахи полоскать. Сознавайся немедля будешь?
– Ой, буду!
– с притворным сожалением соглашается Алена.
– То-то! Гляди у меня, жонка!
И тут, исхитрившись, плененная Алена куснула Ивана в шею! Охнул Иван:
– Да кого же это я словил? Птицу-синицу аль змеюку подколодную?!
– Вот-вот, гляди хорошо. Может это как раз ты ровно слепой в ловушку идешь?
– Может и иду. Да приманка больно заманчива, я в ловушку за ней согласный.
– Иван взял в ладони ее лицо.
– Как же хороша ты, любушка моя! Гляжу на тебя и наглядеться не могу. Всему дивлюсь, не уставая - и как брови хмуришь, и как смеешься... Ты, как ларец с сокровищем, который судьба вдруг послала нищему и сирому. А он и глазом охватить все сразу не может, и дух захватило от вида богатства такого несметного. Вот так же и у меня дыхание перехватывает от глаз твоих дивных, от губ, от кудрей непокорных. И поверить не могу, что мое это...
Склонился Иван низко, дыханием трогает щеки Аленины, глаза... а она, словами его околдованная, уж и не знает, дыхание это или теплые губы Ивана.
И хорошо ей, как никогда в жизни не было, закрыла глаза в сладостной неге, отдаваясь ласкам его бережным.
Уже потом, позже, у самой калитки Алениной, Иван сказал:
– Постой... Все спросить хочу... Ты вот рассказала, что Велина тебя от силы твоей остерегала, а ты ей ответила, что никакой силы за собой не чуешь. Но с той поры много прошло... Дала она знать себя?