– И запутал этот вопрос окончательно не без вашей помощи, Творцы. Только беспросветно глухая душа может гадать, плохо или хорошо поступил человек.

Вмешалась Тана:

– Недавно мне привелось стать свидетелем отвратительной сцены. Ночью, на улице, один из ваших коллег, известный Творец, в подпитии поссорился с женщиной, своей спутницей. Так вот, он повалил ее на землю и принялся избивать ногами. Если вы, метр Дан, сейчас скажете, что, мол, еще неизвестно, какая это была женщина, я вас ударю.

– Да... Даже не знаю, что сказать.

– Что тут скажешь. По-моему, оценка этого поступка однозначна.

– Но не бывает же только черного и только белого. Есть масса нюансов...

– Надоело! Понимаете, надоело, метры. От вас только и слышишь, что вот это черное, а вот это белое. Но... Но там сбоку есть этакий оттенок, а вот тут потек, а вот там просвечивает нечто, скажем, голубенькое, неназойливо переходящее в розовое. И в результате черное уже и не совсем черное, зло вроде и не такое уже зло, оказывается, нет такой подлости, которую нельзя оправдать.

Дан поднял ладони, словно защищаясь:

– Ну вы выбирайте выражения, доктор. И потом, неужели вы, медик, лишены необходимейшего профессионального качества - милосердия?

– Милосердия?
– словно бы удивился доктор.- К кому?

– К человеку... и к вашим нынешним пациентам, которые, кстати, тоже люди. А то, что назвали "джунглями психологизма", есть подчас проявление милосердия. И если автор берет на себя смелость не осуждать героя за неангельское поведение, то из милосердия. Я даже способен быть милосердным к тому, о ком говорила Тана...

– Метры, но я ведь совсем не о том! Вы неверно меня поняли...

– Да вас понять-то мудрено. Как гласит старинная поговорка: "Даже если ты выскажешься предельно ясно, все равно найдется человек, который тебя неправильно поймет"...

– Я все время старался говорить не о творениях, а о Творцах. Но можно и о творениях. К примеру, все знают, что книжка плохая. Скучная, серая, лживая. И вы это знаете, и мы. И вдруг начинается. В прессе нам доходчиво объясняют, что книжка эта - эпохальная. Что она воспитывает любовь к родине. Кто ж будет возражать? Святое же понятие... А потому-обратите внимание, лишь потому!
– она плохой быть не может! И все! И читайте! И другого не смейте хотеть! Кстати, насчет другого. Ну буквально же везде есть выбор. Приду я на рынок. Осмотрюсь. Нет, этих яблок я не хочу, а хочу тех. Они мне как-то больше по вкусу. Или в магазине. Вот не хочет Тана синее платье, а хочет зеленое. В крайнем случае, сама пошьет. А с вашей, простите, продукцией? Ну все в одну шеренгу! Как по команде... И не отсылайте меня к классике!

– Почему же?
– с неподдельным интересом спросил Тиль.- Действительно, не нравится вам современное искусство - поищите в классическом наследии.

– А вот почему,- мрачно сказал доктор.- У меня, видите ли, нет собственного книгохранилища. В центральное мне вход заказан, туда только по спецдопуску. Бред, ахинея - мне нужен спецдопуск к книгам моей страны, моего народа, вообще к любым книгам! В хранилищах рангом пониже сильно позаботились о моем умственном целомудрии: в этой самой классике - дыра на дыре. Что-то не сохранилось, что-то и не велено было беречь, а наоборот изъять навсегда и порезать в лапшу. Да и откуда я знаю, что искать и где? Опять же, я не специалист. А в учебниках, которые составили для меня специалисты, этих старых авторов - два десятка. И знаете ли, при ближайшем рассмотрении выясняется, что и они стоят в вашей же шеренге, ну, может, правофланговыми. Вы и классику под себя подладили, перекрыв людям доступ к тем книгам, которые в вашу схему не вписываются!

– Вы делаете честь метру Ядрону, - вкрадчиво сказал Дан.

– Что?!
– Доктор даже вздрогнул.

– Ну, если вы ставите его в одну шеренгу с классиками...

– А, - понял доктор и рассмеялся. Потом продолжил: - Это про книги. А с живописью еще хуже. Как я могу приобщиться к классике? Повесить на стенку полотно Лециуса?

– А вы знаете, сколько это стоит?
– с веселым ужасом спросил Дан.

– Вот, вот... Но Лециуса я хоть в музее видел. А Цициртан? Все его полотна в музеях по ту сторону океана, куда мне никогда не попасть.

– Почему же, можно поехать туристом...

– А вы знаете, сколько это стоит?
– доктор вернул Дану вопрос.- Так что если я желаю облагораживаться искусством, то вынужден смотреть либо на плохие репродукции, да еще и подобранные для меня заботливым цензором, либо на полотна в наших музеях, а на них мне смотреть не очень хочется. Выбора вы нам не оставляете. Не могу же я сам для себя писать...

– Кстати, а вы не пробовали?
– голос Дана был полон участия.

– Бог миловал... Я как-то привык думать, что это даже не профессия, а миссия. Служение...

– Ну конечно, доктор, милый вы мой! Вот именно, миссия!

– Миссия-то она миссия, да вот миссионеры мне не понравились при ближайшем рассмотрении.

– Доктор, ну не будьте занудой! Что ж нам теперь всем в монахи постричься? В общину Серых Братьев? Почему служение искусству - обязательно святость поведения, чуть ли не схима?

– Обязательно, метр Дан. А иначе - это разврат души. Или шкурничество.

При этих словах Дан метнул настороженный взгляд на Тиля. Художник побледнел и положил руку на сердце, стараясь сделать это незаметно. Дан разозлился и довольно грубо заметил: