В полном смысле это даже не слова были. Формулу придумал дядька Грой. Он всегда удивительно и принципиально отличался от Баграра. Мой названный папаша чаще всего работал кувалдой. Виртуозной, да, но всё же. А Грой был скорее ювелиром. Он любил такое: отшлифованное, нерушимое, как бриллиант. И чтоб максимально ёмкое. Здесь на своём месте был каждый звук, каждая нота и даже, как это ни странно, положение тела.

Дальше осталось только отсчитать:

— Десять, девять, восемь, семь… — можно было делать это и молча, но так вернее.

Я заметила, что некоторые, первоначально скукожившиеся, начали оглядываться и приободряться, всё более уверяясь, что за словами ничего не воспоследует.

—…два, один. Да свершится суд Божий. Можете говорить.

Старшая повариха вздёрнула подбородок, явно намереваясь высказать не одно предложение, но… Тут её словно ударили под дых. Следующий вздох был лающим, больше похожим на всхлип. Лицо и руки её покраснели и начали вспухать на глазах, кое-где открылись сочащиеся слизью язвы. Следом за старшей подобные, пусть и меньшие метаморфозы начали происходить ещё с тремя поварихами. Кухня резко разделилась на две части. Справа, широко раскрывая рты, неверяще смотрели на свои руки четверо поварих. Это они ещё лиц своих не видели. Зато стоящие слева судомойка, уборщица и молодая девчонка в белом фартуке лица видели прекрасно, и поэтому тряслись, аж подвывали. У девчонки в фартуке начали отчётливо стучать зубы.

— Ты кто такая? — строго спросила у неё Маруся.

— П-п-пом-мощница я-а-а… р-р-ра-з-з-д-д-датчица.

Маруся сурово окинула всех троих инспекторским взглядом:

— Что брали?

Уборщица, тонко скуля, повалилась ей в ноги:

— Так, матушка, кашку, коли в кастрюльках осталась, суп когда, или не доели что, хлеба, ежли нарезку не съели…

Двое остальных закивали головами, как игрушечные болванчики.

Я махнула рукой:

— Ничего вам за это не будет. Идите с миром. Этим… воровкам вызовите помощь.

— Доктора? — сглотнула судомойка.

— Можно и доктора. Но лучше бы начальницу. Директрису зовите. Прилюдно не покаются — через неделю умрут.

— Так, может, батюшку?

— Можно и батюшку. Зовите, хуже не будет. И вот ещё что. Нас вы не видели.

А ВСЁ ОТ ВРЕДНОСТИ

Мы с Марусей прошли коридорами и поднялись в свою спальню в облаке «тени», но подобная предосторожность оказалась излишней — так мы никого и не встретили. Зато на пороге были едва не сбиты с ног промчавшейся мимо нас докторицей. Маруся, явно находившаяся всё это время под впечатлением от содеянного, удивлённо вздёрнула брови:

— Это что ещё за забеги на длинные дистанции?

В спальне происходило нечто странное. Во всяком случае, я не думаю, что в порядке вещей, когда из умывалки доносится настолько истерический вой. Нет, правильнее сказать: визг. Или верещание? Всё вместе. В общем, это из умывалки неслось даже через плотно прикрытые двери.

Стоять колом посреди спальни было бессмысленно, мы пошли на свои места. У Маруси, к моей радости, как у последней передо мной прибывшей, номер был триста сорок четвёртый, рядом со мной. Дальше по нашей стороне шли переведённые в эту спальню в начале августа пятнадцатиклашки (или, проще говоря, пятнашки). Сейчас они сбились кучкой, обсуждая происходящее экстраординарное событие. Их, кстати (не событий, а пятнашек) в нашей спальне было больше всего — восемнадцать человек. И всего двенадцать шестнашек. И, между прочим, метки на одежду надо поставить, не забыть.

Пока эти несвязные мысли, толкаясь локтями, скакали в моей голове, докторша пронеслась в уборную и оттуда пошли вовсе уж странные звуки. Мы с Марусей переглянулись. В ответ на мой вопросительный взгляд она только плечами пожала:

— При мне таких истерик ни у кого не было.

Любопытные пятнашки обернулись к нам одновременно, как стайка синичек.

— Да это Далила, — сказала одна.

— Она с ужина пришла, а на носу — прыщ, — мстительно добавила вторая. — Пока ахала-охала — ещё два вылезло.

— А теперь она кричит, что это всё из-за новенькой, — осторожно добавила третья и спряталась за спины подружек.

— Мда, неприятно, — согласилась я, — но если на всех психических внимание обращать, свои нервы кончатся. А мне ещё метки поставить надо.

Я вытащила из шкафа одежду, разложила на кровати.

— Хочешь, я тебе помогу? — предложила Маруся.

— Да ну, неудобно как-то.

— Почему неудобно? Мне всё равно делать нечего.

— А у меня иголка всего одна.

— Как хорошо, что у меня есть швейный набор!

Больше отговорок у меня не осталось, мы уселись на кроватях и начали ставить метки: простой трилистник. Причём, чтоб было быстрее и заметнее, я взяла яркую шерстяную пряжу — уж пряжи-то у меня всякой было предостаточно.

Вопли в умывалке между тем то стихали, то поднимались с новой силой. Через некоторое время оттуда показалась Агриппина. Часть прядей выбилась у неё из причёски, и вообще, выглядела она довольно взъерошено. Агриппина простучала каблучками через спальню и остановилась около нас с Марусей: