– Чего же вы прячете?

– Наружу мне ее носить по штатному теперешнему моему положению преждевременно. Вот выдам первую плавку полновесную, тогда вот он я весь, в наличности.

– Принципиальный!

– А как же!

Люда, приветливо улыбаясь, посоветовала:

– А может, вы бы к папе заехали погостить.

– Это чтобы уговорить?

– Если понравится, у нас на заводе останетесь.

– Вербуешь?

– Нет, это я просто так, - смутилась Люда.

– Может, приглянулся гвардеец! А что? Холостой, пригодный.

– Очень вы мне нужны, - возмутилась Люда, - я нахальных презираю.

– Это я в бою только нахальный, а так смирный.

– Привыкли там со связистками, а я вам не связистка. В артиллерии служила.

– Извиняюсь, какой же у вас калибр?

– Сначала тридцать семь, а потом семьдесят шесть.

– Это уже ничего, хотя против моих гаубиц - игрушки.

– Ну да, - заносчиво сказала Люда.
– Орудие у вас тяжелое, зато вам воевать легче было: от переднего края подальше.

– Ты вот что, - зловеще произнес сталевар, - ты хоть и сержантша, но по мне ракеты не пускай. Обижусь, скомандую "Кругом арш", и весь наш разговор окончен, с офицером разговариваешь.

Люда машинально вытянулась, лицо обрело привычно послушное выражение, сказала тихо:

– Виновата, товарищ старший лейтенант.

– Какой я тебе лейтенант!
– сокрушенно махнул рукой сталевар.
– Был лейтенант, да весь вышел.
– Помолчал, добавил: - Ты прости, забылся, допустил невежливость.
– Вздохнул: - А глаза у тебя, знаешь, запоминающиеся, с искрой, может, адресок мой запишешь?

Люда сказала рассудительно:

– Это только незнакомым бойцам на фронт девушки письма пишут, я сама от одной получила. "Товарищ незнакомый, но дорогой мне боец". Гражданским девушки просто так не пишут.

– От вас действительно теперь не дождешься, - печально сказал сталевар.
– Героям тыла такого почета нет. Придется мне самому тебе чего-нибудь написать.

– Вы бы лучше с моим отцом переписку наладили, - посоветовала Люда. Вам он чего-нибудь полезное подскажет. Мартеновский цех у нас свой есть.

– Был.

– Нет, есть, - твердо сказала Люда и добавила не столь уже уверенно: И не хуже вашего.

* * *

Отозванные с фронта на работу в тылу разговаривали между собой так, будто никогда военными не были.

– Насчет скрапа обеспечение полное. Металлолому навалено всюду до черта. Хорошо бы у армейских хотя бы трофейный транспорт выпросить. Им все. А на заводе - конские дворы. Шихту на грабарках завозят.

– С блиндажных накатов кругляк извлекли на крепеж, но коротковат он, саперы без ума резали, только на перекрытие. Если б стандарт соблюдали, получилось бы и для обороны и потом для труда шахтерского. По-рабочему воевать надо было, с соображением.

– Фашисты хотели доменный цех восстановить. Завезли фурмы своего производства, но поставить не успели. Наши этим фурмам обрадовались заграничные! Вмонтировали, печь задули, а фурмы плывут. В чем дело? Металл - дерьмо. А вот огнеупор у них подходящий, на каждом кирпиче, как на шоколаде, клеймо, не эрзад какой-нибудь.

Слушать такие рассуждения Густовой было неинтересно, хотя она и понимала, что люди толкуют сейчас о том, что стало сейчас главным в их новой, неармейскои жизни. Она больше прислушивалась к тому, о чем разговаривают одноногий майор с Карониной.

Майор - человек лет тридцати, - по суждению Люды, значит, уже пожилой. Он смотрел на Каренину нежно, по, пожалуй, со слишком откровенным восхищением, говорил ничего, красиво, и на бледном госпитальном лице его выступили красные нервные пятна.

– Взять хотя бы слепок с вашей руки, отлить из белого металла и на грубом куске гранита положить, как скорбный символ беззаветной жертвенности, необратимости того, что отдано. Просто, величественно и душевно.

"А что, действительно. Здорово получилось бы, - думала Люда.
– Темный, корявый камень, и на нем серебряная женская рука. Только надо, чтобы не как в парикмахерской на витрине дамская восковая лежит, будто дохлая, а с зажатым ТТ..."

Майор продолжал воодушевленно:

– У Пьера Ампа читали. Художник снял на прощание с груди любимой слепок. Потом обратил его в форму для флакона драгоценных духов. И они всегда напоминали ему об утрате.

– Ну и хам этот ваш художник, - вмешалась Люда, возмущенная тем, что Каронина, опустив глаза, машинально трогает пуговицы у себя на гимнастерке и молчит, вместо того чтобы одернуть майора.
– Даже, может, этот художник фашист, который в лагерях на кожгалантерею с людей кожу спускал.

Майор сказал снисходительно:

– Молодец, сержант! Боевой товарищ.
– Встал и, опираясь на костыль, предложил Карониной: - Пойдемте в тамбур, здесь так накурено, хоть противогаз надевай.

Ночью Каронина разбудила Люду: