– - Побачьте, як старое в малым гомонить...

Нельзя сказать, чтобы мы, сибиряки, не любили своей отчины, но нам не достает хохлацкой теплоты и той специальной закваски, какую дает только семья. Я подолгу наблюдал ту же Мотреньку, бредившую своей Украиной, которой даже не видала. Это глубокое чувство запало в детскую душу при самой подкупающей обстановке, оно пройдет чрез всю Мотренькину жизнь и передастся Мотренькиным детям. Любовь к своей родине -- великая сила.

– - Отчего вы не едете в Малороссию?-- несколько раз спрашивал я Филиппа Осипыча.-- Человек вы свободный...

– - А так... поздно немножко,-- отвечал он, опуская глаза.-- Я ведь из крепостных... Нас прогнали на Урал еще в сороковых годах, прямо на заводы. Я чуть помню

Украину... Мать так и зачахла, ну, а я выбился в люди. Сначала был в конторе разсылкой, потом казачком, а потом попал в служители, значить в контору. Тут уж, конечно, было легко, хотя это крепостное время всем доставалось... да.

Мы уже сказали выше, что Филипп Осипыч не отличался особенной разговорчивостью и обладал способностью красноречиво умолкать в самом интересном месте.

Жил он в маленькой избушке, на краю города, где у него был свой огород и садик. Всем хозяйством заведовала какая-то дальняя родственница, которая при гостях не показывалась. У старика, кажется, были маленькия средства, и он проживал их, не заботясь о будущем. Да и много ли ему было нужно при его скромных потребностях, тем более, что сибирская жизнь замечательно дешева: птица своя, рыбу Филипп Осипыч ловил сам, а остальное идет в пол-цены. Не знаю, как в других местах, но, попадая на Урал, хохлы быстро сживаются с нашими порядками и, большею частью, остаются здесь навсегда.

Каждое лето но утрам можно было видеть на реке лодку с двумя белыми рыбаками -- это удили рыбу Иван Гаврилыч и Филипп Осипыч, одетые в свои летние балахоны. Оба были страстные охотники до рыбной ловли, да и занятие подходило к хохлацкой флегме: сиди по целым часам и смотри на поплавок. Рыбы попадалось мало, но это не мешало получать большое удовольствие совершенно даром, да еще на свежем воздухе. Иногда стариков сопровождала Мотренька, и ея широкополую соломенную шляпу можно было разсмотреть за версту. Эти "рыбалки" особенно сближали рыбаков, а по зимам давали обильную тэму для безконечных разговоров где нибудь около огонька. О Мотреньке и говорить нечего -- она прыгала каждый раз, как коза, когда заходила речь о поездке на рыбалку.

Когда на берегу показывалась ?едопя или сама Анна Петровна, значит было пора возвращаться "до дому", где уже ждал утренний чай, а за ним почти непосредственно следовал ранний обед с свежей "юшкой" из только-что пойманной рыбы.

Вообще, жизнь этих хохлов выделялась в маленьком городке, и многие завидовали хохлацкому уменью жить так хорошо на самыя маленькия средства. Если приходил в церковь Иван Гаврилыч, непременно появлялся там и Филипп Осипыч; если Филипп Осипыч шел в клуб, Иван Гаврилыч уже не отставал от него, хотя такия путешествия случались крайне редко. Мне лично оба хохла очень правились, как и их спокойная жизнь с^известной созерцательной подкладкой, чего не было в других семьях: идешь к ним и вперед чувствуешь себя хорошо. И ?едопя, не смотря на свой хмурый вид, кажется ласковой, и Лящик лезет целоваться, и голос Анны Петровны доносится откуда-то из глубины кухни, где она гремит своим кухонным снарядом, и Мотренька выскакивает на встречу с своей ласковой улыбкой.

– - Барин дома?-- спрашиваешь по привычке, раздеваясь в передней.

– - Пан у кабинета... отвечает ?едопя.-- Присунулась болячка, так и виворачивае пан ногою.

Первым словом Мотреньки было: "Филипп Осипыч еще не приходил", или -- "Филипп Осипыч скоро придет". Раз как-то Иван Гаврилыч очень неловко подшутил над своей воспитанницей. Дело было вечером, когда все сидели в гостиной, и в числе других, конечно. был и Филипп Осипыч, от котораго Мотренька не отходила все время.

– - Знаешь что, Пилил, я скажу тебе,-- заговорил Иван Гаврилыч, нарушая накатившийся "тихий стих":-- Мотренька того... влюблена в тебя. Хе-хе... Мотренька сначала улыбнулась, не поняв шутки, а потом точно вся застыла -- в широко раскрытых глазах показались слезы. Через мгновение она уже исчезла в свою кокорку, как спугнутая птица. Филипп Осипыч грузно поднялся с места и, красный как рак, сконфуженно смотрел на косяк двери.

– - Что, разве я не правду говорю?-- продолжал Иван Гаврилыч, только теперь начинавший сознавать неловкость своей выходки.

– - Мне... мне стыдно за вас, Иван Гаврилыч,-- каким-то сдавленным голосом проговорил, наконец, Филипп Осипыч и начал торопливо прощаться.-- С человеческой душой так поступать нехорошо... ребенок... нет, нехорошо.

– - Упрамый чоловик!-- проворчал Иван Гаврилыч вслед уходившему другу, который не сдался ни на какие уговоры Анны Петровны.

Несколько дней "упрамый чоловик" не показывался совсем, а потом эта маленькая история забылась, и все пошло нестарому.

III.

Для меня в жизни этих стариков являлось загадкой только одно: они почти никогда не говорили о своей службе на Урале, или если разговор попадал на эту тэму, то сводили его на разныя общия мысли. Прожили люди полвека, и нечего вспомнить. Собственно старики, пожалуй, были и но прочь поболтать про старину, по стоило появиться Анне Петровне, и разговор порывался, как гнилая нитка.

– - Э, не стоит!.. отмахивался обеими руками Иван Гаврилыч.-- Вспоминать не стоит... шкода!