Человек, у которого отобрали нож, задумался, вполне напряженно размышляя, каким образом Андрюха может метать нож в жереха. Работа эта проходила с трудом, и я, чтоб поддержать усилия, добавил:

– Он у нас... вообще... ножевик.

Это слово особой ясности не внесло, и я отошел немного от костра и покричал в сторону реки:

– Андрюха-а-а... Андрюха-а-а! ..

С берега никто не ответил. Голоса женщин или чаек давно уже там утихли.

– Как бы не утоп...- пробормотал я себе под нос.

– Да не утопнет,- успокоил меня человек, лишенный ножа,сейчас подойдет.

– Пора уж,- ворчал я на Андрюху.- Уха готова... ладно, пускай пока поостынет.

Я снял с огня котелок, отставил в сторону. Пар от ухи не стал смешиваться с дымом костра, встал над котелком отдельным пенным столбом. Человек сумеречный к ухе не придвигался, но сидел прочно, поджидая, как видно, Андрюху.

– Ладно, - сказал я, - остынет... похлебаем, пока нет Андрюхи. А ему оставим.

Я протянул ложку сумеречному.

– Ну, давай, пробуй.

– Да уж дождись товарища-то,- сказал он, встал и быстро пошел от костра в сторону деревни.

– Эй, да погоди ты, постой. Попробуй ухи, тут на всех троих хватит...

– Да ладно, - не оглядываясь, махнул он рукой. Быстро надвигалась ночь,и фигура его пропала, удаляясь от меня в поле. Скоро ее уже не было видно.

Я хлебнул ухи, подсолил, поперчил. Потом отошел немного от костра и снова крикнул туда, в сторону реки:

– Андрюха-а-а-а... Андрюха-а-а! ..

Совсем уже стемнело, когда я услышал издалека:

Иду-у...