– Там были крэк и клейкая лента.

Клейкая лента. Кичливая всезнайка, я не нашла ничего лучшего, как спросить, была ли это серая клейкая лента. Допрашивающие отличались развязностью и цинизмом школьных футбольных тренеров. Они посмотрели друг на друга с бесстрастным, как у игроков в покер, выражением лица, а затем мужчина многозначительно изогнул бровь.

– Что? – не поняла я.

– Вы спросили о клейкой ленте.

Я сказала им, что не знаю, как реагировать на полученную информацию. Поэтому и задала иррелевантный вопрос. Это означает «не имеющий отношения к делу», если вы не поняли.

Мне возразили, что вопрос был не ирреверентным, а вполне уважительным.

– Я сказала иррелевантный.

– Как скажете. Можете догадаться почему?

– Может, лента была не серая?

– А какая?

– Понятия не имею.

– Вы уверены?

– А зачем еще мне спрашивать?

– Это очень странный вопрос.

– Не думаю. На мой взгляд, интересоваться – это нормально. Сейчас делают клейкую ленту разных цветов.

Снова многозначительно изогнутая бровь.

– Разных цветов, – повторил мужчина.

А потом задал вопрос, который привел меня в ужас:

– Если бы вам пришлось выбирать, какой цвет вы бы выбрали?

– Не знаю. Внезапно у меня во рту пересохло, – проговорила я. – Нельзя ли мне выпить воды?

– Конечно, конечно. Как только вы ответите на вопрос.

Я пробыла в той комнате очень долго. Они вышли и вернулись, но не для того, чтобы дать мне воды. У меня начались галлюцинации. Мне казалось, будто язык стал таким толстым, что я не могла полностью закрыть рот. На моих губах появилась отвратительная коричневая корка. Женщина держала в руке картонный стаканчик с водой. Она вылила передо мной немного воды, и все во мне устремилось к ней.

– Вы запомнили цвет ленты?

У меня было время все обдумать. Что, если я выберу какой-то определенный цвет и угадаю? И я решила выбрать все цвета сразу. Да. Таким образом, я не ошибусь.

– Это были все цвета, – объявила я.

Они кивнули, одарили меня острыми одобрительными взглядами и вместе сказали: «Бинго».

Кто вообще мог подумать, что клейкую ленту делают радужной? И почему ни с того ни с сего Мара использовала именно ее, чтобы приклеить крэк к подмышкам Баджи?

В тот день, когда судья Рагник приговорил меня к шестидесяти годам заключения, все в зале суда оцепенели от ужаса, но что касается меня, то я не могла стереть с лица озадаченного выражения. Оно у меня было такое же, как у Баджи. Однако многие в зале суда не удивились. Приговоры по федеральным делам всегда суровы. А наличие кокаиновой темы раздувало важность процесса до сумасшедших размеров. И наконец, у судьи была свобода действий – кража Баджи была отягчающим обстоятельством, и этот служитель закона был искренне потрясен тем, что я сделала. Он говорил о святости и неприкосновенности мертвых, о том, насколько они беспомощны в руках живых. Как его решение по данному делу может создать прецедент. Всплыл мой нелепый контракт с Данаей – черт бы побрал мою умную задницу. А кроме того, позвольте привести статистику. Нечего говорить, что она не в мою пользу. Так вот, среди коренных американцев процент тех, кто сидит за решеткой, самый высокий по сравнению с другими народами. Я люблю статистику. Она наглядно демонстрирует, что происходит с такой крошечной частью человечества, как я, в мировом масштабе. Например, только в Миннесоте заключено в тюрьму в три раза больше женщин, чем во всей Канаде, не говоря уже о Европе. Есть и другие статистические данные. Я даже не могу в них влезть. Вот уже много лет я спрашиваю себя, почему мы находимся на самом дне или на худшем уровне из всего, что поддается сравнению. Потому что я знаю: у нас как у народа есть величие. Но возможно, оно заключается в том, что не поддается измерению. Может быть, мы и были колонизованы, но недостаточно. Не обращайте внимания на казино или мое собственное поведение, большинство из нас не зарабатывают деньги на своей судьбе. Мы недостаточно колонизованы, чтобы стереть любовь предков. А еще мы недостаточно колонизованы, чтобы приспособиться к мышлению на доминирующем языке. Несмотря на то что большинство из нас не говорит на родном языке, многие из нас действуют, руководствуясь унаследованным от предков чувством этого языка. Присущей ему щедростью. В нашем анишинаабемовине [8] присутствуют сложные формы человеческих отношений и бесконечные шутки. Так что, пожалуй, мы обитаем на изнанке английского языка. Думаю, это возможно.

И все-таки подноготная одного английского слова облегчила мое отчаяние. В тюрьме временного содержания, где я сидела в ожидании приговора, мой словарь просветили рентгеном, оторвали обложку, поковырялись в прошивке, перелистали страницы. В конечном счете мне пообещали разрешить им пользоваться за хорошее поведение, на что я немедленно согласилась. Плохое поведение испарилось, когда приговор был оглашен. По крайней мере, настолько, насколько я могла себя контролировать. Случалось, что порой я срывалась. Я была Туки [9] , хотя иногда излишне. К лучшему это или к худшему, но факт оставался фактом.

Словарь, попавший мне в руки, был «Словарем английского языка “Американское наследие”», изданным в 1969 году. Джеки Кеттл прислала мне его вместе с письмом, где сообщила, что Национальная футбольная лига подарила ей этот словарь в качестве приза за эссе, которое она написала о причинах поступления в колледж. Она взяла этот словарь в колледж, а теперь доверяла его мне.

Срок сущ. 1. Ограниченный или установленный период времени, в течение которого что-то должно длиться, например, школьное или судебное заседание, пребывание на государственной должности или тюремное заключение. Пример: Срок вышел, вы свободны!

Впервые прочитав это определение, я поразилась примеру, выделенному курсивом. Это не просто предложение, подумала я. Срок вышел, вы свободны. Это самое красивое предложение из когда-либо написанных.

Я провела в ветхой, разрушающейся тюрьме восемь месяцев, потому что другие были переполнены. В Миннесоте было слишком много женщин, сделавших, как любили говорить приходившие ко мне психотерапевты, неправильный выбор. Поэтому мне не нашлось места в женской тюрьме Шакопи, которая в то время даже не была окружена настоящим забором. Я хотела, чтобы меня отправили туда. Но как бы то ни было, я сидела за федеральное преступление. Васека, ныне федеральная женская тюрьма общего режима, находящаяся в южной Миннесоте, еще не начала принимать заключенных. Поэтому меня перевели из Тиф-Ривер-Фоллз в местечко за пределами штата, которое я назову Роквилл.