IX.

Чащиловская публика была неумолима, как и всякая другая провинциальная публика. Помилуйте, общественная нравственность была потрясена в самом основании, и матери говорили между собой о Буянке с ужасом. Ведь теперь невозможно принять ее в дом или подать руку, не компрометируя себя. При взрослых дочерях имя Буянки не упоминалось совсем. Правда, мужчины были снисходительнее, но в таких случаях они предпочитали отмалчиваться. Если чащиловския дамы могли позволять себе легкия интрижки, то это совсем другое дело, и даже во всех оперетках об этом подробно говорится. А девичий грех совсем особь статья... Кружковцы положительно ликовали, и m-me Моториной пришлось выдержать несколько горячих стычек. Конечно, главной зачинщицей являлась здесь m-me Ливаневская, не умевшая простить Буянке ея театральных успехов. Ливаневскую поддерживал архитектор Борщевский, служивший в кружке премьером. Из кружка толки и пересуды перешли в Капернаум, но здесь не встретили особенно горячаго сочувствия. -- Не наше дело,-- политично заметил земский председатель Лихудин.-- Да и Иван Петрович такой почтенный человек. Антрепренер Добрецов, игравший на бильярде, подтвердил это благоразумное мнение и прибавил от себя тоном специалиста: -- Попробуйте вы, господа, быть девушкой хоть на месяц, тогда я узнаете, каково ей приходится... Нельзя, милашки, все обвинять! Вон у меня их сотни перебывали, а каждая милашка по-своему с ума сходит. Комик Чайкин не принимал никакого участия в этих пересудах, хотя театральныя дамы и приставали к нему с разспросами. -- Ничего я не знаю,-- отвечал он обыкновенно. -- Да ведь вы, Платон Егорыч, и письмо ей тогда на Пасхе передали? Не отпирайтесь... И на дачу к ней каждую субботу ездите. Ну, покайтесь, голубчик, вы влюблены? -- Да, влюблен,-- соглашался комик, чтобы отвязаться.-- Я во всех женщин влюблен. На даче Чайкин, действительно, бывал только по субботам, когда не было спектаклей. Буянка встречала его не одинаково: то совсем равнодушно, то как своего человека. Для их обычных разговоров поставлено было только одно условие: не говорить ни слова о театре. -- Понимаете я не могу...-- обясняла Буянка, опуская глаза.-- Настоящий театр -- ужасная вещь! Я говорю не о пьесах, а об общем строе жизни, о театральных нравах. -- Театр тут ни при чем, Елена Васильевна,-- спорил Чайкин.-- Он, как всякое другое общественное учреждение, ни прав ни виноват... Все зависит от условий и времени... -- Да ведь всегда так было? -- Нет, раньше было лучше, когда труппы изображали собой большия семьи, как было в провинции. Нынче все перепуталось благодаря новым условиям... Публика скучает, если актер или актриса служит роковой третий сезон. -- Скверная, значит, публика, и все дело сводится на то, чтобы угождать ей. Знаете, я боюсь даже думать о театре, как пьяница о водке... Это моя погибель. Если бы наступил тот день, когда я опять поступлю на сцену -- это будет мой последний день: я умерла бы для самой себя. Чайкину правилось слушать, как говорит Буянка, и он все время наблюдал ея оживлявшееся лицо, вслушивался в интонацию голоса и следил за всеми оттенками переходов от одного настроения к другому. Он чутьем артиста чувствовал в ней то, что называется талантом. Да, она умела сказать одним словом то, что не выговорится длинной фразой,-- говорил в ней не один язык, а все лицо, глаза, вся фигура. Прежней Буянки не было с ея резкими выходками и молодой грубостью, а была совсем другая женщина, о которой нельзя было даже сказать, красива она или безобразна, но которую хотелось слушать без конца и смотреть на нее. В ней, прежде всего, привлекала неудержимо-чарующая простота: она была в каждом слове, в каждом движении. Буянка со своей стороны могла то же сказать про Чайкина, хотя и с некоторыми поправками: он постепенно сделался тем своим человеком, о котором не думают, красив он или дурен, хорош или не хорош. Просто -- Платон Егорыч... Часто Буянка даже забывала о присутствии своего гостя, особенно, когда он уходил в детскую к Коле. Разговоров о театре нельзя было избежать только в присутствии Петлина, благодаря его неудержимой болтовне. Он бывал на даче раза два в неделю и часто очень надоедал Буянке; сядет и сидит без конца, разсказывая городския новости. В последнее время Буянка заметила, что редактор почему-то недолюбливает Чайкина, и откровенно спросила его об этом. -- Я? Я не люблю Чайкина?-- изумлялся Петлин.-- Пощадите, Елена Васильевна... Если говорить правду, так мне, право, решительно все равно, существует он на белом свете или нет. -- Однако вы придираетесь к нему, Харлампий Яковлич? -- Ах, это уж извините: отцу родному не спущу, если бы он заговорил глупости, а Чайкин... Извините меня, Елена Васильевна, но Чайкин, говоря между нами, глуп -- и глуп специально-театральной глупостью. Заметьте, он и говорит готовыми фразами, надерганными из разных пьес. -- К сожалению, не могу с вами согласиться, Харлампий Яковлич. Мне лично не нравится самый тон, каким вы говорите в последнее время о Платоне Егоровиче, точно подозреваете его в чем-то очень дурном. К удивлению Буянки, Петлин как-то принужденно замолчал, а потом долго не мог попасть в свой обычный легкомысленно-газетный тон. -- За что вас не взлюбил Петлин?-- спрашивала Буянка комика спустя некоторое время. -- Меня? Право, не замечал... -- Вы не умеете обманывать... Говорите правду. Чайкин в свою очередь смутился не меньше Петлина и после неловкой паузы наконец признался, что Петлин, кажется, ревнует его. Это разсмешило Буянку до слез. -- Ревнует вас?-- говорила она, задыхаясь от смеха.-- Позвольте узнать, к кому? -- Это тайна,-- отшучивался Чайкин. -- Я требую, чтобы тайна была открыта, потому что пред вами любопытная женщина. -- Неужели вы не догадываетесь, Елена Васильевна? -- Хоть убейте, ничего не понимаю! Итак?.. -- Итак, Петлин ревнует меня к вам. Теперь очередь смущаться выпала уже на долю Буянки. Петлин влюблен в нее? Петлин, отец четверых детей и примерный муж? Петлин, которому за сорок лет? Петлин, лучший друг дяди? Нет, это что-то невозможное и даже обидное... Она, кажется, не позволяла себе никогда и ничего такого, что дало бы кому-нибудь повод разыгрывать с ней романы или вообще смотреть на нее, как на "даму, приятную во всех отношениях". Неужели она уже так низко упала, что может возбуждать в мужчине только определенный род чувств и желаний? -- Скажите, пожалуйста, Платон Егорыч, вы это говорите серьезно?-- спрашивала Буянка изменившимся голосом. -- Да. Вы сами требовали этого... Только вы напрасно так встревожились: на артисток большинство публики -- мужчин смотрит с известной точки зрения, а вы имели несчастие служить на сцене. Это, в сущности говоря, самая обыкновенная история, на которую не стоит обращать внимания. Одинокая женщина не застрахована ни от чего... Наконец в руках каждой женщины есть тысяча тех маленьких средств, какими выпроваживают мужчин за дверь. -- Но ведь это обидно, поймите вы, ради Бога!.. Да, обидно... Неужели я похожу на тех женщин, с которыми можно позволить себе все? Чайкин истощил все известныя ему средства, чтобы успокоить Буянку, но из этого ничего не вышло, кроме того, что он сам разстроился. -- На стену баба лезет!-- ругался Чайкин, возвращаясь с дачи восвояси.-- Хоть ей кол на голове теши... Из пустяков сделать целое Бородинское сражение! Взрыв благороднаго негодования Буянки в сущности очень подействовал на Чайкина, показав ему эту женщину во весь рост. Такия женщины не шутят, чорт возьми!.. Интересно бы знать, как она смотрит на него, Чайкина? Вероятно, как на безвредную собачку, которой позволяют лизать руки. Возмущаясь ревностью Петлина, Буянка совершенно упустила из виду, что если она сама не любит комика Чайкина, то это не мешает комику Чайкину любить ее. Да, комик Чайкин, и больше ничего. Кувыркайся перед публикой, смеши зевак, а о самом себе забудь. Природа точно в насмешку дала именно этому гаеру теплое любящее сердце, а случай опутал это сердце тысячью невидимых нитей, связывавших его с другим сердцем. Как мучился комик Чайкин, возвращаясь с дачи, не знал никто. Он казался ничтожным самому себе, и это сознание убивало его. Разве таких людей любят женщины? Разве о них оне плачут? Нет, им подавай надутое ничтожество, а там будь, что будет... В свою очередь, Буянка тоже мучилась. Она почти не спала всю ночь, переживая все старое. Пред ней стояли живыми слова Чайкина: "одинокая женщина ничем не застрахована от подобных обид". Что же ей делать? Да, она сделала громадную ошибку, единственную в своей жизни и, к сожалению, непоправимую, но это еще не дает никому права оскорблять ее... Ведь она ушла от всех и похоронила себя на даче, чего же еще можно требовать от нея? -- Одинокая, одинокая...-- шептал ей чей-то голос. -- Кому же я сделала зло?-- спрашивала Буянка вслух самоё себя.-- Ребенку, который не знает отца?.. Но это не моя вина, а вина отца, бросившаго и мать и ребенка. Огорчила мать, дядю? Но я искупаю свою вину всей жизнью. И впереди ничего, ничего, ничего!.. В ея положении девушки кончают самоубийством, и, может, она сделала бы так же, если бы не ребенок, котораго она не в силах бросить на произвол судьбы. Что же остается? Ничего и ничего... Нет, остается все та же гибель в виде сцены. Ведь это единственное место, где женщине прощается все, вот почему женщины и рвутся туда -- на сцене ценится человек, ценится талант, а до личной жизни никому нет дела. Да, она опять пойдет на сцену, и тогда никто не посмеет указывать на нее пальцами, как теперь делает какая-нибудь Ливаневская. Она пережила свой позор, и сцена ее застрахует от новых оскорблений. На зло всем этим ханжам она выступит на подмостках, а защитники найдутся... Утром Буянка проснулась с больной головой и сама удивилась своим вчерашним мыслям, которыя при дневном свете попрятались, как ночныя птицы. Нет, она никогда не поступит на сцену, как уже дала себе слово. Спасенье ея не там, а вот в этих стенах, около своего ребенка. Она покажет всем, что действительно умела любить, только один раз любить, и другого такого раза не будет. Да, не будет... А потом Коля вырастет большой, и тогда... что будет тогда? Ах, зачем загадывать вперед, когда жизнь так долга и будущее неизвестно. О Бурове она думала, как думают о мертвых людях, и не интересовалась, где он и что с ним. Зачем тревожить больное место?.. Прошлаго не воротишь... "Однако что же я буду делать с этим глупцом Петлиным, если Чайкин не ошибается?-- думала Буянка.-- Надо его удалить под каким-нибудь предлогом... Останется один Чайкин. А может-быть, и он влюблен и тоже женат, как Петлин или как Буров?.. Ах, никого мне не нужно, никого..." Это тяжелое раздумье было неожиданно прервано. Появилась горничная и заявила, что приехал какой-то господин и желает видеть барышню. -- Может-быть, не меня?-- удивилась Буянка. -- Нет, они так и сказали: "мне нужно Елену Васильевну". Из себя будут совсем старички...

X.

Можно себе представить удивление Буянки, когда, выйдя в гостиную, она встретила Добрецова, прохаживавшагося из угла в угол с самым деловым видом. -- Догадываюсь, что я для вас явился приятной неожиданностью,-- довольно развязно проговорил антрепренер своим гнусавым голосом. -- Будьте любезны, садитесь... Добрецов с полной непринужденностью развалился в кресле, закурил сигару, медленно обвел глазами комнату и без всяких вступлений и предисловий проговорил: -- Представьте себе, милашка-то моя ведь сбежала... Это со мной третий случай. Да. -- Какая милашка? -- Моя первая любовница, т.-е. театральная любовница. Правда, у нас было несколько стычек, но войдите в мое положение: что я теперь буду детать? Не самому же играть женския роли, хотя и был такой случай... -- Сочувствую вашему горю, но не вижу, чем могу быть вам полезной. -- Считаю не лишним, сударыня, предварительно напомнить некоторыя предыдущия обстоятельства, именно, как два года назад я остался без перваго любовника. Помните? В этой истории виновата одна особа... но Бог с ней, я не злопамятен!.. Во всяком случае, это на ея совести... Не правда ли?.. Чтобы понять меня, поставьте себя на мое место и постарайтесь быть безпристрастными. Да, это великая вещь быть безпристрастным, особенно по отношению к человеку, который почему-нибудь нам нравится... Вы меня понимаете, милашка? -- Послушайте, Савелий ?едорыч, я раз и навсегда попрошу вас оставить со мной этот игривый тон,-- строго заметила Буянка.-- Может-быть, вы и привыкли у себя дома к такому обращению с женщинами, но вы забываете, что сейчас вы у меня в доме... -- Так и запишем, мил.... т.-е. Елена Васильевна. Что же, у всякаго барона своя фантазия. -- А затем, как я догадываюсь, вы хотите предложить мне место сбежавшей примадонны? Да? К сожалению, я должна отказаться наотрез. -- Причина? -- Оставляю за собой право не обяснять причин, потому что оне касаются только меня одной... Добрецов посмотрел на Буянку суженными глазами, поднял плечи и пробормотал: -- Глупости... У Буянки явилось страстное желание выгнать нахальнаго старика вон, но она удержалась и только посмотрела на него злыми глазами, у ней даже губы тряслись от внутренняго бешенства. -- Кажется, я не давала вам повода оскорблять меня,-- проговорила она после длинной паузы. -- Вы это о чем, сударыня? -- О глупостях... -- Только-то! Тогда я с удовольствием беру свое слово назад... Привычка проклятая говорить откровенно, без цирлих-манирлих. Ну, виноват, ну, еще раз виноват... Что же из этого? Нахальство Добрецова было так откровенно, что Буянка против собственной воли улыбнулась. Косвенное предложение Добрецова отчасти и полестило ей: с его точки зрения он делал ей честь. Воспользовавшись этим моментом, Добрецов подсел ближе к хозяйке и заговорил своим обычным шутливо-серьезным тоном: -- Поговоримте серьезно, сударыня... Да, серьезно, как говорят между собою люди умные и понимающие друг друга. Забудьте на время, что вы женщина и что с вами говорит провинциальный антрепренер-волк. Начнем с положения провинциальной умной девушки... Ну, куда ей деваться, этой девушке, кроме замужества? А за кого ей выходить? В лучшем случае, получается жена какого-нибудь лекаря, чиновница и вообще самая заурядная и безличная дрянь. Сама по себе она имеет значение только, как тень своего мужа, не больше, и счастлива, если сделается наседкой. Молодость проходит быстро, жизнь опутывается тысячью бабьих мелочей, и от человека ничего не остается. В большинстве случаев получается вообще сплошная гадость, зашитая в тряпки.... Брр!.. Понимаете вы, что некуда ей деваться, вот этой самой умной девушке, а таких девушек десятки и сотни. Все оне погибают одинаково, заживо сгнивая на лоне так называемаго семейнаго счастья. Но, конечно, бывают исключения, энергичныя женския натуры, которыя протестуют и не хотят мириться с этой засасывающей гадостью. Итти куда-нибудь в учительницы, в конторщицы, вообще, на службу -- тоже ведь сладкаго не много... Я знаю, что вы лично и вот все эти умныя девушки передумали все это сотню раз. Так? Буянка молча наклонила голову в знак согласия: Добрецов говорил совсем не глупо для начала. -- Единственный выход для такой девушки -- это сцена,-- продолжал Добрецов.-- Но, к сожалению, на сцену толкает наших женщин только какая-нибудь крайность... В них нет необходимой предприимчивости, желания бороться с обстоятельствами, наконец итти рука об руку с тружениками-артистами по тернистому пути искусства. Если и находятся такия, то им подавай столичную сцену, европейскую известность... Но оне забывают только одно, что и самая маленькая провинциальная сценка дает полную самостоятельность и свободу, а это самое дорогое. -- Вы не договариваете только того, что эта театральная свобода покупается слишком дорогой ценой... Самая талантливая из артисток успеет состариться десять раз прежде, чем добьется какого-нибудь успеха только одним своим трудом. Надеюсь, что мы хорошо понимаем друг друга. Женщину на сцене эксплоатируют, как нигде, пока она сама не научится эксплоатировать всех других, то-есть когда вконец озлобится и потеряет всякий стыд и совесть. -- Хорошо, предположим, что вы правы. Что же из этого следует? Разве жизнь не та же сцена, только самая скверная сцена -- с плохим освещением, сквозным ветром и грязью? Все женщины играют на этой житейской сцене одне выходныя роли, а коронныя достаются по заслугам мужей или по рождению. Выхода все равно нет... Да-с, жизнь наша -- самая скверная сцена! Получается в результате парадокс, что настоящая жизнь только на сцене. Там женщина, действительно, живет, любит и страдает, радуется и плачет, торжествует и высказывает всю свою душу... В этом вся сила великих артисток, расходующих на сцене неизжитый запас своих жизненных сил. Другой жизни и нет... А повелевать толпой, нет, больше -- заставлять жить вот эту самую толпу, разве это не счастье, не наслаждение? Настоящая артистка живет тысячью жизней, сосредоточивая в себе, как в фокусе зажигательнаго стекла, мысли и чувства отдельных личностей. Я рисую вам завидную участь и единственную в своем роде... Про себя Добрецов не без ядовитости подумал: "наговариваю, как ярмарочный цыган, который торгует лошадь". Такие разговоры действуют на женщин гипнотически, как сейчас было с Буянкой: она притихла и вся сежилась, точно ей вдруг сделалось холодно. -- Что же вы мне хоть чаю не предложите, Елена Васильевна?-- напомнил Добрецов сам.-- У меня во рту пересохло... Уф, даже в пот бросило!.. Дальнейший разговор происходил в столовой, за чайным столом, т.-е. опять говорил один Добрецов, а Буянка внимательно слушала. Она время от времени вглядывалась в своего гостя и думала: неужели это тот самый Добрецов, котораго она еще так недавно ненавидела? Может-быть, это отец Чайкина... У них есть общия черты, в физиономии: Чайкин так же смешно вытягивает губы, суживает глаза и при разговоре наклоняет голову набок. Сейчас Добрецова смущало присутствие маленькаго Коли и старушки-няньки, и он только жевал губами, подбирая в уме какую-то ловко скроенную фразу. "Ох, уж эти мне театральные младенцы, чорт побрал бы их всех!" -- думал старый антрепренер, тяжело вздыхая. -- Мне остается только благодарить вас, Савелий ?едорыч,-- заговорила Буянка, чтобы прервать неловкое молчание.-- Мы каждый правы по-своему и каждый, вероятно, останемся при своем особом мнении. Добрецов сделал умоляющее лицо и скосил глаза на няньку. Коля кончил свой чай, и Буянка велела увести его в детскую. Когда нянька вышла, Добрецов заговорил таинственно, вполголоса, точно оперный заговорщик: -- Разве я прошу у вас ответа, Елена Васильевна? Ничуть... Подумайте, сообразитесь, еще раз подумайте, и тогда поговорим "по душам", а теперь я только желал вам изложить некоторыя предварительныя соображения. Нельзя-с... Нашего брата, провинциальных антрепренеров, считают за каких-то белых волков, а ведь мы можем кое-что понимать. Скажу больше, если кто и двигает искусство, так это мы, провинциальные антрепренеры. Да-с... Мы -- сила, потому что имя нам -- легион. Все смотрят на императорскую сцену, а их, этих императорских сцен, раз, два, да и обчелся. Потом, мы действуем на свой риск и страх и бредем точно в дремучем лесу. Будет время, и нас, стариков, помянут добрым словом. Ведь мы новь поднимаем, мы создаем публику, да если говорить правду, так и знаменитости-то столичныя отысканы нами... Петлин правду говорит, хотя он и болтун. У нас есть сознание общественнаго дела, мы просвещаем темную массу... Когда ушел Добрецов и как ушел, Буянка плохо понимала, за исключением того, что он опять называл ее "милашкой" и даже целовал руки. Положим, доверять ему она не доверяла, но он говорил то самое, о чем она боялась думать. -- А разбойник-то походит на отца, как две капли воды,-- говорил на прощание Добрецов, подмигивая в сторону детской.-- Понимаю ваше положение и, поверьте, сочувствую, как никто другой... Представьте, у меня есть даже предчувствие, что мы сойдемся и вы поймете меня. На следующий день Буянка была в городе. Иван Петрович даже испугался, когда она вошла к нему в кабинет, одетая вся в черное. Ей очень шел этот траурный цвет. -- Что случилось?-- спрашивал Иван Петрович, заглядывая, в глаза своей любимице. -- Пока ничего особеннаго,-- уклончиво ответила Буянка, улыбаясь. -- А ведь я тебя не узнал в первую минуту: точно и ростом выше и лицо белее, и вообще... гм... -- Что вообще? -- Ну, это не мое дело... После небольшого вступления Буянка откровенно разсказала дяде все, о нем был разговор с Добрецовым. Она не скрыла своего отвращения к этому старому театральному развратнику, а также и той невольной симпатии, с какой она отнеслась к нему на этот раз против собственной воли. -- Мы все дрянные люди, если разобрать, а Добрецов не хуже и не лучше других,-- резонировал Иван Петрович.-- Свинья он преотменная, нужно отдать честь, хоть в качестве антрепренера и единственный человек... да. А что касается того, что он тебе говорил о сцене и об артистах, то я могу только подтвердит его слова. -- Дядя, дядя, что ты говоришь?-- умоляюще заговорила Буянка.-- Я думала, что ты будешь бранить меня, отговаривать, а ты... Я ехала к тебе как пьяная. У меня голова кругом идет... Он пользуется моим безвыходным положением, Но я лучше, чем все они думают... я никому не сделаю зла... Буянка неожиданно расплакалась, что с ней еще никогда не случалось в присутствии дяди. Иван Перович растерянно бормотал какия-то безсвязныя жалкия слова и тоже прослезился. Чорт знает, как все это случилось! -- Милая, дорогая моя девочка,-- шептал он, гладя ея русую головку.-- Не плачь... -- А что я вынесла, дядя, за этот год своего затворничества?! И сейчас у меня в душе ад... Но я все-таки чувствую чистой душой и боюсь потеряться на сцене, где так много соблазнов. Меня теперь пугает каждый шаг вперед...

XI.

Чащиловский театр переживал критическую минуту и напоминал своим унылым видом улей, из котораго вылетела матка. Скрылась Линевич-Винярская в самую горячую пору, незадолго до Рождества. Добрецов чувствовал себя сконфуженным вдвойне и как антрепренер и как сезонный муж. -- Эх, подлая старость!-- ругался он про себя.-- Что же, не родиться же мне для этих милашек во второй раз! Театр был каменный, старый, выстроенный "со всеми необходимыми неудобствами", как говорил Добрецов. Сцена была тесная и освещалась скверно, в коридорах дуло, уборныя походили на плохия стойла, зала -- одно огорчение. Полный сбор едва давал 400 р., и это губило Добрецова, потому что в праздники можно было разсчитывать на двойную цифру. Лучшим помещением в театре был буфет, потому, что являлся позднейшей пристройкой, только вот ход в него остался старый. Чтобы попасть в буфет из партера, нужно было подняться в третий ярус и опять спуститься. Между тем этот буфет являлся для Добрецова важным подспорьем, покрывая своей арендой специально-театральные дефициты. -- Какой подлец строил этот театр!-- ругался почти каждый день Добрецов.-- Публике ходить далеко, а на сцену тут и есть... Сколько у меня спилось от этой роковой близости буфета отличных комиков и благородных отцов! Я уже не говорю о зрительной зале, чорт с ней, но будь по-человечески устроен ход в буфет -- я каждый год получал бы чистейший дивиденд. Ход в буфет положительно отравлял существование Добрецова, особенно, когда разные приятели-театралы, как Петлин, начинали доказывать ему самым очевидным образом все то, что он сам знал лучше их в тысячу раз. -- Ах, милашка, разве я сам-то слеп?-- стонал Добрецов, хватаясь за голову.-- Вижу, все вижу, и безсилен... Своими бы руками повесил архитектора, который строил театр, а если есть у него какая-нибудь завалящая тетка, так и тетку вместе. Давно умер подлец, и я все собираюсь осиновый кол забить ему к могилу, милашке. Впрочем, зимой буфет служил единственным местом, где окоченевшие артисты могли согреться. В уборных гулял сквозняк, как в вентиляторах, и ни один артист не уезжал из Чащилова, не увезя с собой на память ревматизма. Чащиловские театральные ревматизмы в кругу бродячих артистов вошли в поговорку. Только один Добрецов оставался, к общему изумлению, цел и невредим и в случае жалоб указывал на себя. Особенно жаловались актрисы, когда им приходилось декольтироваться, и оне выходили на сцену с красными от холода руками. И сейчас артисты проводили свое время в буфете, хотя официально он и считался закрытым. Всеми овладело невольное уныние. Чащиловская публика любила Линевич-Винярскую, и теперь прощай сборы. Мужчина никогда не сделает сбора, подавай женщину, а где ее взять?.. Да и какая пьеса пойдет без заглавной женской роли, когда и пьесы-то нынче пишутся прямо на какую-нибудь одну женскую роль? Мужчинам скоро совсем некого будет играть, кроме обстановочных подлецов и вообще болванов. Когда ушел Буров, то публика почти этого и не заметила, а изволь вывернуться без примадонны. Была, конечно, вторая драматическая любовница, Залихватская, она еще в свое время Елену Прекрасную изображала, но она уже устарела и не могла разстаться с некоторыми опереточными приемами -- упирала руки в бока, высоко поднимала ноги, встряхивала головой. Комическая старуха шепталась с grande dame, благородный отец что-то разсказывал водевильной штучке, комик Чайкин ходил из угла в угол, заложив руки за спину. Не было и тени обычнаго оживления. -- Вы точно муху проглотили сегодня,-- приставала к Чайкину сорокалетняя ingenue comique.-- Скажите, по крайней мере, что-нибудь смешное, а то здесь околеешь с тоски. -- Посмотрите на себя в зеркало -- вот и увидите смешное,-- советовал Чайкин. -- Грубиян!.. Вы лучше на себя-то посмотрели бы... Подкравшийся сзади своей шмыгающей походкой Добрецов обнял комика, отвел в сторону и с необыкновенной таинственностью сообщил: -- Эврика, милашка!.. Чорт с ней, с Винярской... Мы такую птичку подцепили, что все пальчики оближешь. Удивляюсь, как это мне раньше не пришло в голову! Молода, пикантна и находится в таком настроении, что сейчас же на дыбы... У, милашка моя!.. Виктория, государь мой, и еще раз виктория... -- А кто она, не секрет? -- Дело вот в чем, милашка: все у нас кончено, даже ударили по рукам, только нужно еще немножко ее подготовить... Я два дня и две ночи ое уговаривал и весь изоврался, как сивый мерин. Даже в зеркало на себя не гляжу, а то совестно... Ну, она согласна, только вы ее еще подготовьте немножко. Знаете, бабы такой народ, что вечно мямлют: и хочется и колется... Да еще чорт послал младенца! Так вы, милашка, отправьтесь к ней на дачу и окончательно переговорите... Она слово дала и не может отказаться Кстати, вы за ней давненько ухаживаете, и я предоставляю вам прекрасный случай. -- Вы это про Елену Васильевну? -- Слава Богу, догадался... Эх, молодой человех, молодой человек!.. Берите, по крайней мере, пример с меня: никогда не любил, где плохо лежит. Уговор на берегу, могарычи мои... -- Мне кажется, вы увлекаетесь? -- Я? Милашка, Бог с вами: слово дала честное... Сейчас отправляйтесь на дачу, и я предоставляю вам последнее слово. Главное, говорите побольше жалких слов -- женщины любят это больше всего. Кстати, не нужно ли мелочи на извозчика? -- Нет, благодарю... Добрецов хихикал, потирал руки и весело подмигивал. Le roi est mort, vive le roi... Только бы завести в оглобли милашку, весь город побывал бы в театре: ведь своя первая любовница будет играть -- сразу и не выговоришь. Всякий дурак полезет... Винярская хорошо сделала, что во-время ушла, не тем будь помянута покойница. Когда Чайкин вышел, Добрецов не утерпел и сообщил свою радость ingenue dramatique, а через нее узнала вся остальная публика. В результате получились самыя разнообразныя мнения: мужчины вопросительно поднимали брови, дамы переглядывались между собой еще более вопросительно. -- Это та самая Лохманова-Голынец, которую бросил Буров?-- спрашивала комическая старуха.-- Нечего сказать, находка... -- Так, что-то кисленькое...-- вторила ей ingenue comique.-- Одна из тех женщин, которых мужчины бросают через две недели после свадьбы... В общем мнение господ артистов было не в пользу Буянки. Торжествовал только один Добрецов и, закрыв глаза, по пальцам высчитывал все выгоды предприятия: прежде всего, "Курьер" будет на его стороне, во-вторых, сбегутся в театр все местные любители, в-третьих, сама Буянка в таком настроении, что драматизма не оберешься. У ней есть огонек, чорт возьми... Конечно, она не заменит ему красавицы Винярской, но на безрыбье и рак рыба. Петлин будет печатать гнусную лесть, милый дядюшка Иван Петрович обмундирует новую примадонну, одним словом, виктория... Конечно, для приличия поломается, но все бабы одинаковы. Пользуясь этой оказией, не попросить ли Ивана Петровича относительно хода в буфет: он человек влиятельный, поговорит губернатору, а там Петлин напишет целую передовую статью, и городское самоуправление разступится ассигновочкой. Можно еще утянуть что-нибудь из сметы, если бы постройку затеять хозяйственным способом. Вот оно куда пошло!.. Всего и не сообразишь сразу... В самый разгар этих мыслей вернулся Чайкин и молча подал Добрецову узкий конверт... Антрепренер пробежал коротенькую записку я расхохотался. -- О, это будет великая артистка!-- повторял он, размахивая листочком почтовой бумаги.-- Все идет, как по маслу... -- Я не понимаю вас, Савелий ?едорыч: Елена Васильевна категорически отказывается... -- Вот это мне и нравится... Женщины, милашка, чем больше чего-нибудь желают, тем сильнее отказываются от этого самаго. Противоречие у них в натуре. И как пишет милашка: "Вы меня не поняли, Савелий ?едорович... У нас просто был отвлеченный разговор, а согласия я не давала". Посмотрим, что она заговорит, когда я пошлю ей завтра афишу, где будет пропечатано жирным шрифтом: "в первый раз участвует провинциальная артистка Лохманова-Голынец". У меня, милашка, и афиши заказаны... Чайкину ничего не оставалось, как только сделать большие глаза. Он не понимал главным образом того, почему Добрецов привязался именно к Буянке,-- что он в ней нашел необыкновеннаго, тем более, что и в Чернобыльске она играла так себе, без особеннаго успеха. Минуя свои личныя чувства, Чайкин теперь смотрел на Буянку строгим глазом артиста и еще раз не понимал Добрецова. Да, были у нея недурныя места, когда они устраивали любительский спектакль, и даже очень недурныя, но ведь там любительство, а здесь серьезная работа. На другой день Добрецов забрал три афиши и отправился с ними в путь. Первый визит он нанес в редакцию "Курьера", где и застал Петлина. -- Вот...-- сунул он афишу прямо в нос редактору.-- Кое-как уломал. -- Что же, поздравляю!-- восторгался Петлин.-- Я всегда говорил, что из Буянки выйдет хорошая артистка. Да... -- Поверьте, что мы ее отшлифуем вполне,-- самодовольно отвечал Добрецов, делая понюшку.-- Одним словом, будет милашка... Впрочем, извини, голубчик, мне нужно еще по делам, еду к Ивану Петровичу... -- И я с тобой, Савелий ?едорыч... Старик всегда любил сцену и будет рад, едем. Именно это и нужно было Добрецову. Иван Петрович прихварывал и сидел дома. Встревоженная вчерашним визитом Чайкина, Буянка приехала навестить его ранним утром. Она с обиженным видом жаловалась на нахальство Добрецова. -- Впрочем, я отправила ему категорический отказ... Таких господ следует учить. Если бы я только увидала его лично, то... В этот момент последовало явление самого антрепренера, сопутствуемаго Петлиным. Он торжественно развернул афиши и подал одну Ивану Петровичу, а другую Буянке. Петлин, воспользовавшись общим замешательством, налепил свою афишу на стену и торжествующим взглядом посмотрел на своего стараго друга. -- Каково мы устроились?-- заговорил он.-- Я всегда это говорил... Елена Васильевна, когда вы будете на верху вашей славы, не забудьте скромнаго редактора провинциальной газеты, который первый открыл в вас артистку. Эй, человек!.. Сергей Иваныч, шампанскаго!.. В восторге Петлин облобызал всех присутствующих. Все заговорили разом, и никто не хотел слушать. На шум приковылял Колдунчик, посмотрел на всех умными глазами, вильнул хвостиком и два раза весело тявкнул,-- надо же чем-нибудь проявить и ему свое сочувствие. Один Карл Иваныч не мог принять участия в общем торжестве. Он слышал голоса и смех, топорщил перья, вертел головой и кончил тем, что закричал благим матом:-- Как? что? почему?

XII.

Что такое слава, успех, которые окрыляют артиста? Где та таинственная связь, которая спаивает его с публикой, с этим общим, что создает человеку репутацию, имя и громкую известность? В общем публика судит безошибочно, вернее всех критиков, рецензентов и так называемых знатоков, хотя, разбитая на единицы, представляет собой заурядный нуль. Знаменитости возникают вдруг, но их рождение всего труднее в своем отечестве, где сейчас же найдутся завистники, ревнивцы и клеветники. Как? Он или она живут среди нас, едят и пьют то же самое, что едим и пьем мы, мы знали их маленькими, знали их родителей и знаем всю их биографию -- и вдруг знаменитость?! Нужно что-то таинственное и неизвестное, что ореолом окружает отмеченную перстом гения голову. И вдруг в Чащилове, в захолустном губернском городе проявилась знаменитая артистка Лохманова-Голынец... Город был серьезно взволнован, так что даже не хватало мест в театре,-- все было разобрано вперед. Добрецов принимал это, как должное, с видом человека, который и не в таких переделках бывал. Меньше всех сознавала происшедшую перемену Буянка. Она находилась в каком-то тумане и не могла сжиться с собственной славой. Каждый выход на сцену для нея являлся целым подвигом: она появлялась с холодными руками, робкая и неуверенная, пока не захватывало ее увлечение и она забывала все. Когда она плакала настоящими слезами, публика аплодировала. Да, она принесла с собой на сцену громадный запас неизжитых сил, такую искренность смеха и глубокую, сердечную ласковость, что с ней плакала и смеялась вся публика. Когда она проходила в уборную, ее провожали неизвестные ей поклонники, точно царицу. За нее раскланивался и принимал поздравления Добрецов, набравшийся необыкновенной важности. Петлин бегал около ея уборной, как погребная крыса. Между ним и Добрецовым возникло уже несколько пререканий по поводу того, кто открыл Елену Васильевну,-- каждый честь этого открытия приписывал себе. Раз они обратились к третейскому суду Ивана Петровича, который обоих выгнал. -- Разве с сумасшедшими можно говорить?-- повторял он в азарте.-- Нашли сокровище!.. Очень уж просто открывать гениев вздумали, и Буянке надуют в уши Бог знает что. Нужно работать, учиться, труд -- единственный гений. Буянке пришлось оправдываться пред дядей в собственном успехе, а она боялась каждаго его слова. -- Ты и не мечтай о себе ничего,-- кричал на нее Иван Петрович.-- Публика глупа!.. Я не скажу, что ты играешь плохо, но и особеннаго ничего не вижу. Нужно учиться... Обыкновенно первый же маленький успех навсегда и губит самый микроскопический талант. Такие глупые люди, как Харлампий Яковлевич, являются чумой в искусстве, потому что, вместо трезвой правды и серьезной критики, только машут руками и кричать петухом. -- Дядя, Харлампия Яковлевича ты оставь,-- вступилась Буянка.-- Прежде всего, он на редкость добрый человек... -- Значит, очень уж угодил тебе? Ха-ха... Как немного нужно, подумаешь, человеку: похвали его, он и возмечтает о себе. Этак и Добрецов в угодники попадет! -- Что же, нужно быть справедливым и к Добрецову. Про него, кажется, много лишняго говорят... -- Ага, вон оно куда пошло! Поздравляю, ты начинаешь, действительно, подавать блестящия надежды... Для перваго раза произошла крупная размолвка, как бывало на даче. Иван Петрович опять кричал тонким голосом и размахивал руками, Колдунчик лаял, Карл Иваныч орал в своей клетке благим матом. -- Ты это говоришь из зависти!-- уверяла Буянка, раскрасневшись от спора.-- Может-быть, это и смешно говорить про себя, но я каждый раз переживаю на сцене свою роль... Талант прежде всего в искренности чувства, в его силе. Ты, например, ничего не чувствуешь и по себе судишь о других... -- Значит, Петлин чувствует больше и лучше меня? Благодарю... Слишком быстрые успехи Буянки приводили Ивана Петровича в искреннее негодование, как все незаслуженное. Старик слишком сильно любил племянницу, чтобы увлечься этой мишурой провинциальной славы. Был еще другой человек, который тоже не сочувствовал торжеству Буянки,-- водевилятник Чайкин. Открыто он ничего не высказывал, но его молчание было красноречивее слов. Нападки дяди Буянка обясняла себе слишком горячим участием и желанием добра, а поведение Чайкина являлось совершенной загадкой. Сама Буянка не начинала разговоров на эту тему. Встречаясь с Чайкиным на сцене, она только вопросительно смотрела ему прямо в глаза. Она стала замечать, что он точно старался ее избегать; по крайней мере, это ей казалось. Раз они встретились на репетиции в буфете. -- Здравствуйте, Елена Васильевна... -- Здравствуйте, Платон Егорович... Давненько мы с вами не видались. -- Как давненько? Слава Богу, каждый день встречаемся. -- Да, по службе... На даче я уже не живу, а переехала в город. -- К Ивану Петровичу? -- Нет, на свою собственную квартиру. Это гораздо удобнее. Кстати, могу сообщить и адрес, на случай, если вы вспомните про меня. Ах, как нехорошо забывать старых друзей... -- Вы это серьезно? А я не шел потому, чтобы просто не помешать вам. Я думаю, вы не знаете, как избавиться от непрошенных гостей. -- Вы про друзей артистов? Можете быть спокойны: для вас всегда найдется время. Чайкин церемонно поклонился, а Буянка пожалела, что сама вызвала этот разговор. Друзей у нея теперь, действительно, было достаточно, из того исключительнаго мирка, который складывается около каждаго театра из поклонников, почитателей, любителей и просто шляющихся людей. Ей "нанесла" визит даже сама m-me Ливаневская, жаждавшая видеть обстановку новой примадонны и кстати назначившая свидание в квартире Буянки своему новому другу Борщевскому. Само собой разумеется, что завернула также и Любовь Михайловна Моторина, грозная и торжествующая,-- она, в лице Буянки, праздновала косвенную победу над кружковцами, как и Петлин. Она приехала вместе с учительницей Лукиной, необыкновенно скромной и вечно конфузившейся особой. -- У вас была эта дрянь?-- спрашивала Моторина, не называя Ливаневской.-- Знаю, знаю... И вместе с Борщевским. Они в жестоких амурах состоять, И что, подумаешь, этой дряни нужно? Любопытство одолело.. На вашем месте, Елена Васильевна, я ея не приняла бы! -- Я лично против нея пока ничего не имею, Любовь Михайловна,-- ответила Буянка уклончиво.-- Приходится всех принимать, потому что... потому что так принято. -- Ну, это, матушка, вздор! А впрочем, все равно... Вот Ага?ьа Петровна тоже влюблена в вас. На стену девка лезет... Лукина окончательно переконфузилась и протестовала только умоляющими жестами, но воинствующая дама не унималась. Что же, полюбил -- не украл, чего тут краснеть? Буянка тоже чувствовала себя не совсем удобно. Она припомнила, что еще в театре заметила пару пристальных глаз, следивших за каждым ея движением,-- это была Ага?ья Петровна. Робкая учительница, действительно, влюбилась в Буянку. Это было странное чувство, какое иногда захватывает всецело именно такия пассивныя натуры. Ободренная первым визитом, Лукина стала навещать Буянку почти каждый день, поджидала ее в театральных коридорах и даже караулила на подезде, как влюбленный гимназист. В этой странной девушке проявилась необыкновенная энергия, какая бывает только у сумасшедших. Придет на квартиру к Буянке, сядет куда-нибудь в уголок и молчит, как убитая. Сначала это молчаливое присутствие стесняло Буянку, а потом она привыкла, как привыкают к новой мозоли. Впрочем, Лукина всячески старалась быть полезной: переписывала роли, возилась с Колей, следила за гардеробом Буянки и вообще оказывала массу чисто-женских услуг. Смешнее всего было то, что Ага?ья Петровна ревновала Буянку решительно ко всем, начиная с маленькаго Коли и кончая кутившим купцом Кожуриным. Выходили забавныя сцены. -- Вам трудно ходить ко мне каждый день,-- говорила ей Буянка.-- Переезжайте ко мне жить... И для вас и для меня удобнее. -- Нет... Я не могу,-- признавалась Лукина, опуская глаза. Она дошла до того, что подбирала брошенныя Буянкой ленточки и хранила их в особой коробке, как любовные сувениры. Но предложение Буянки даже обидело ее: разве к божеству можно так приближаться? Во время театральных разездов, когда Буянку ожидали поклонники за кулисами, в коридоре и на подезде, Ага?ьей Петровной овладевало ужасное волнение. Она шла за своим идолом с бледным лицом и стиснутыми зубами, как зверь, готовый броситься. Если устраивали какой-нибудь артистический ужин, пикник, или просто гости долго засиживались у Буянки, Ага?ья Петровна мучилась, как приговоренная к смерти. Если она не была участницей такого ужина, то ходила где-нибудь по тротуару, выжидая, когда уедет последний гость. Раз Добрецов вздумал подшутить над ней, но это кончилось для него очень плохо: Ага?ья Петровна наговорила ему крупных дерзостей. Трагикомическая история вышла у ней также с Петлиным из-за какой-то лишней редакторской фразы. Оставаясь с Буянкой с глазу на глаз, девушка обыкновенно молчала и старалась не смотреть на своего идола. -- Она когда-нибудь зарежет меня,-- шутила Буянка.-- У ней даже глаза делаются безумными... Поклонников у Буянки было столько, что она им давно потеряла счет. Были тут и богатые люди, привыкшие покупать даже любовь, были бедняки, молодые и старые, но сердце Буянки оставалось холодным. Ее возмущала эта шумная толпа, этот дешевый успех и главным образом то, что, когда она сидела прежде в партере, ее никто не замечал, а для этого нужно было выйти на подмостки. Мало ли и сейчас в партере и в ложах найдется женщин красивее ея, но их не замечают, как не замечали раньше ея. Дядя Иван Петрович был прав, хотя Буянка и бранилась с ним. Раз публика устроила Буянке шумную овацию. Шли "Блуждающие огни". Эта талантливая пьеса всегда волновала Буянку, и она испытывала неприятное нервное возбуждение. Для чего этот шум, крики, вызовы, когда ей все равно?.. Сознание, что она играла хорошо, всегда настраивало ее на грустный лад: она именно в эти моменты чувствовала себя особенно одинокой, потому что не с кем было разделить этот успех, эту радость. Раскрывалась старая рана, и по каплям сочилась свежая, кровь... В таком настроении Буянка возвращалась из театра домой. Поклонники были оставлены за флагом, а провожала ее одна Ага?ья Петровна. Еще дорогой Буянка заметила, что ея спутница точно сердится на нее, чего раньше она не замечала, и на этот раз не могла найти за собой никакой вины. -- Вы сердитесь на меня, Ага?ья Петровна?-- откровенно спросила Буянка, когда оне вдвоем пили чай в столовой. -- Да, сержусь...-- так же откровенно ответила девушка, глядя Буянке прямо в глаза.-- Я знаю, о чем вы думали все время, пока мы ехали из театра. Буянка вспыхнула: она, действительно, все время думала о Бурове, Ага?ья Петровна подслушивала ея самыя сокровенныя мысли... -- Голубчик, вы нездоровы,-- в шутливом тоне ответила Буянка.-- Вон и зрачки у вас расширены... Лукина осталась ночевать, а Буянка крепко притворила дверь своей спальни: она как-то инстинктивно начала бояться этой сумасшедшей.

XIII.

Маленький Коля оставался как-то в стороне, под надзором старой няни. Мать он видел только по утрам, т.-е. в одиннадцать часов, когда она еще в постели пила свой утренний чай. Обыкновенно в это время Буянка, прихлебывая из чашки, перечитывала какую-нибудь роль и машинально ласкала ребенка. Это отчуждение произошло как-то незаметно, сменив первую горячую привязанность почти равнодушием. Однажды дядя Иван Петрович строго заметил Буянке: -- Ты забыла о своем ребенке. Это нехорошо... Скажу больше: это гнусно. Буянка как-то испуганно посмотрела на дядю большими глазами, но ничего не ответила. Ей сделалось совестно, и она дня три няньчилась с ребенком. Но это настроение быстро соскочило с нея, заслоненное театральной поденщиной, хлопотами и дрязгами, а маленький Коля рос на руках няни. Если кто скорбел всем сердцем о судьбе покинутаго ребенка, так это дворецкий Сергей Иванович. Теперь он являлся на квартиру Буянки и без спросу увозил Николая Михайлыча к дедушке. Старик сердился на незаботливую мать и, когда Буянка появлялась в доме дяди, обходил ее строгим молчанием. Замечание Ивана Петровича было вызвано настоянием все того же Сергея Ивановича. -- Это не порядок, сударь,-- ворчал старик себе под нос.-- Дитё не виновато... Да. Эх, да что тут и говорить! Запуталась наша Елена Васильевна, как рыба в верше. Ребенок уже давно привык к старику и встречал его каждый раз радостной, светлой, детской улыбкой,-- это было лучшей наградой для Сергея Ивановича. Собственно говоря, в течение сезона Буянке театр с его закулисными дрязгами и все одними и теми же разговорами начинал уже надоедать, первое впечатление захватывающаго волнения сменилось ремесленным чувством. Одне бритыя актерския физиономии чего стоили. Буянка сама не могла бы дать себе отчета, из какого угла на мое пахнуло холодом, но это было так, и она поняла, отчего мужчины-актеры в большинстве случаев пьют горькую, а театральныя женщины интригуют и сплетничают. За стенами вот этого театра для них не осталось ничего, и они живут окружающей их мишурой и своего рода призраками. К каждом сидел невидимый обреченный человек, как в монахе. Были свои театральныя крысы, которыя настолько срастались с театром, что для них весь мир сосредоточивался под его крышей. Дойти до такого состояния Буянка, конечно, не могла, и ее по временам начинала глодать угнетающая раздвоенность: она теряла веру в себя, в театр, в искусство. Это было холодное чувство молчаливаго отчаяния, когда человек остается глух к самому теплому слову утешения или участия. "Умереть бы...-- думала Буянка, закрывая глаза.-- Но и тут фальшь: цветы, венки, некролог Петлина в "Курьере", вычурная надгробная надпись... Ложь, ложь и ложь, от колыбели до гробовой доски". Свободные вечера, когда не было спектаклей, Буянка проводила теперь у дяди. Там обычную публику составляли редактор Петлин и Добрецов. Обремененный старческими недугами, Иван Петрович всегда был рад этим гостям и усаживался сейчас же за карты. Если Буянки не было, играли втроем в преферанс, а с Буянкой устраивали генеральский винт. Положим, она играла скверно, но зато не обижалась, когда на нее накидывались все трое. Особенно неистовствовал Петлин, игравший хуже других. Он, как все плохие игроки, обвинял в своих промахах других. Раз в субботу они заигрались особенно долго. Петлин проигрался в пух и прах, "просандалив" шесть роберов. Буянка потихоньку зевала в руку, но Иван Петрович увлекся и не отпустил ея. В самый разгар игры к Буянке своей неслышной походкой подошел Сергей Иванович и шепнул ей на ухо: -- Николай Михайлович нездоровы... -- Что такое случилось? -- Жар-с... Маленький Коля играл в столовой с разгоревшимся личиком. Голова была горячая, глаза блестели. Буянка сейчас же увезла его домой, что очень разсердило Ивана Петровича. -- С этими бабами невозможно играть серьезно,-- ворчал старик.-- Ну что там такое случилось? Пустяки какие-то. -- Женское дело, Иван Петрович,-- защищал Добрецов.-- Мне эти театральные младенцы костью в горле сидят, а я молчу... Что поделаете: закон-с природы. -- Да ведь мы не кончили робера, Савелий ?едорович? -- Ах, милашка: женская часть особенная. -- И глупость тоже особенная. Ну что она бросилась, как угорелая? Разве этим поможешь... Наконец дети всегда хворают. -- Закон-с природы, милашка... Коля быстро расхворался, и Буянка не спала над ним всю ночь. На репетицию она явилась с теми же глазами, с какими ушла от дяди вчера. Как на грех, ею были взяты на три дня сряду ответственныя роли, отказаться от которых она не имела права. Приходилось играть, когда на душе скребли кошки. Буянка как-то сразу упала духом и мысленно обвиняла себя во всевозможных преступлениях: она бросила ребенка, забыла его... Эта последняя мысль убивала ее. Приглашенный доктор определеннаго ничего не сказал, но в то же время и не ободрял особенно:-- "Неизвестно, чем разыграется болезнь маленькаго джентльмена... Необходимо подождать, пока выяснится болезнь". За больным ухаживали Ага?ья Петровка и Сергей Иванович, и Буянке было совестно перед ними. Она даже плакала в своей уборной. -- Э, милашка, так нельзя,-- ворчал Добрецов.-- Публика не любит, когда примадонны выходят на сцену с красными от слез глазами. -- А если я не могу? -- Пустяки, милашка! -- Вы зверь, а не человек, Савелий ?едорыч!.. Так обращаются только с пожарными лошадьми. -- Знаю, милашка, все знаю: сам отец многочисленнаго семейства. -- Вы... вы можете, вы смеете говорить о своих детях, которых бросали на произвол судьбы? -- Что же из того? Я не хуже и не лучше других отцов, и только... Не нужно волноваться, милашка... Мы должны служить публике, а публика знать ничего не хочет о наших семейных радостях. Мы -- обреченные люди... Болезнь Коли не выяснялась, хотя ему делалось все хуже, и он быстро слабел. Буянка теряла голову, доктор пожимал плечами и поднимал густыя брови все выше. Много ли нужно этакому клопу? Да и сказать не умеет, что болит... Наступила масленица, когда шли двойные спектакли, утром и вечером. Буянка могла быть дома только ночью, усталая, разбитая, изнемогающая. Она с молчаливым отчаяньем следила за быстрыми шагами болезни и ломала руки от сознания собственнаго безсилия. Ах, там ждет публика, которую нужно развлекать, этот зверь, не знающий пощады... Бросить все, но ведь этим можно погубить всю труппу: масленица выручала Добрецова за весь год. И без того впереди голодный Великий пост и голодное лето, а тут еще расчет артисты получат неполным рублем. Добрецов отлично понимал, в какие железные тиски попала Буянка, и ни слова не говорил ей об ея обязанностях. Ведь и потерпеть-то всего какую-нибудь одну неделю, а младенец подождет... -- И лучше, если сам догадается умереть,-- разсуждал старый театральный волк про себя.-- Сладкаго-то немного быть незаконным сыном театральной девицы. Да и maman освободится от семейных радостей. Придавленная неожиданно налетевшим горем, Буянка не раз думала об отце Коли, который выбросил ее на улицу и забыл ребенка. Разве это справедливо? Он может спокойно спать, может прямо смотреть в глаза другим... Она, может-быть, и плохая мать, по делала свое дело, как умела. Эта мысль много ее подкрепляла. Только бы поскорее кончилась масленица!.. Боже, какия ночи переживала она сейчас, сидя у кроватки больного ребенка и прислушиваясь к праздничному шуму на улице! Все веселились и ликовали. Летели бешеныя тройки, заливались колокольчики, пьяная песня замирала где-то в морозной дали. Наступил и конец масленицы. Последний спектакль. Буянка ждала его, как своего избавителя. Завтра она опять будет свободна, как птица. Уйти от всех, спрятаться в своем уголке -- вот единственное, истинное счастье! В театр Буянка пришла, едва держась на ногах. Двойные спектакли и безсонныя ночи доконали ее. Ведь живут же другия женщины, которыя не знают проклятой службы. Как раньше Буянка презирала эту кисленькую, серую жизнь, так теперь завидовала ей. Но скоро все кончится, всего несколько часов. Добрецов только сжал плотно губы, когда увидал свою примадонну: нечего сказать, хороша будет "чародейка". Конечно, публика масленичная, полупьяная, но все-таки... -- Эх, милашка ты моя!-- пожалел Добрецов, качая своей головой,-- Ну, нечего делать: терпи казак, атаман будешь. Завтра на все четыре стороны... В средине второго действия в театре появился Сергей Иванович, бледный и растерянный. Он пробрался за кулисы и по дороге к уборной Буянки встретил Чайкина. Комик сразу понял, в чем дело, и остановил его за рукав. -- Что случилось, старина? Сергей Иванович только махнул рукой. -- Хорошо, ступай домой, а я устрою остальное... Сейчас нельзя останавливать спекталь. -- А ежели, например, упокойник? -- Да разве этим мы ему поможем? -- Сударь, побойтесь Бога... -- Завтра, завтра... Уходи отсюда, чтобы Елена Васильевна тебя не заметила. На эту сцену набежал Добрецов, зажал рот Сергею Ивановичу и вывел его из-за кулис. -- Милашка, нельзя...-- шептал Добрецов, разводя руками.-- Ангел мой, невозможно! Сама Буянка не предчувствовала разразившейся катастрофы. Уходя из дому, она была уверена, что больному лучше и что наступает благодетельный кризис. Хотя доктор и заявил в свое время о грозившей опасности и поднимал выше обыкновеннаго свои брови, но она уже привыкла к этим пожарным знакам. Ребенок стих, не метался и, когда она прощалась с ним, даже узнал ее, что она видела по выражению его глаз и по движению маленькой руки. Наконец разве Коля мог умереть, когда будут жить тысячи и миллионы других детей?.. Выйдя из театра, Сергей Иванович обругал и Добрецова и Чайкина театральными собаками, а сам решил попасть с другого хода. Он зашел с подезда артистов; а на сцену было еще два хода,-- один из коридора бенуара и другой через буфет. -- Дурака свалял я-то,-- ругался Сергей Иванович,-- прямо набежал на этого стрекулиста... Попытка проникнуть на сцену остававшимися двумя входами закончилась полной неудачей: дверь в буфет Добрецов запер на ключ собственными руками, а к двум другим дверям поставил капельдинеров с строжайшим наказом не пропускать на сцену "ни одного подлеца". -- Креста на вас нет!-- взмолился Сергей Иванович, когда очутился опять на улице.-- Ужо вот я Ивану Петровичу скажу, так он вам покажет коку с соком...

XIV.

Со смертью Коли порвалась последняя ниточка, связывавшая Буянку с прошлым. На первой неделе поста она переехала на дачу, чтобы скрыться от всех. Пусто было на даче, пусто и на душе, а слез не было. Буянка не жаловалась, не плакала, не требовала утешений. Иван Петрович по болезни вышел в отставку и тоже переехал на дачу, так что они устроились в том же порядке, как жили когда-то вместе. Сергей Иванович ужасно хлопотал, устраивая господ в старом гнезде. Попрежнему Карл Иваныч выкрикивал из своей клетки: "как? что? почему?", попрежнему Колдунчик лаял, и только недоставало обезьяны Форсунки. Она умерла при переезде из города на дачу. -- Николай Михайлыч очень уж любили ее,-- обяснил по-своему Сергей Иванович,-- вот и околела... Пословица такая есть: покойник у ворот не стоит, а свое возьмет... Те же гости посещали дачу, хотя весной дорога туда была самая убийственная. Попрежнему вечерами составлялся винт, причем Добрецов захватывал с собой Чайкина на случай, если Буянка отказывалась играть. -- Ты у меня в резерве, милашка,-- обяснял Добрецов.-- Сначала будешь играть за болвана, а потом, может-быть, помаленьку и в настоящие люди вылезешь. Иван Петрович разрушался на глазах, и Буянка со страхом думала о том моменте, когда земля безжалостно отнимет у нея последняго любимаго человека. Что тогда останется? Она боялась даже думать о будущем и чувствовала только, что с каждым днем все больше любит старика-дядю. Теперь она понимала в нем того неудачника, котораго раньше не замечала. Оставаясь вдвоем, они подолгу вели тихия, задушевныя беседы, как хорошие, старые друзья. -- Каждый день я просыпаюсь с мыслью: неужели жизнь уже прошла?-- любил говорить Иван Петрович.-- А ведь ежели серьезно разобрать, так, право, я и не начинал даже жить... И все так, Елена Васильевна. -- Просто, дядя, хандрите, и только. -- Нет, верно... Ведь это обидно наконец. Поживешь, так сама убедишься в этом. Я часто думаю о тебе... Вот я умру, и останешься ты одна-одинешенька. Мужчина еще может перебиться так-то по свойственному ему зверству, как я, например, а женщине трудно. Она вся вот в этом своем уголке, в домашнем тепле, в семейной обстановке... -- Что же мне делать? -- Что делать? Выходи замуж... -- Пробовала... -- Ну, то пустое, а ты по-настоящему., -- Я за Чайкина выйду... -- Что же, Чайкин хороший человек и, кажется, давненько ухаживает за тобой. -- Да беда в том, что я-то не люблю его... Не люблю, и все тут. Сердце не лежит, как говорит Сергей Иваныч... Чайкин в последнее время как-то избегал Буянки, и она забыла о его существовании. Он точно ревновал ее к сцене, как и Ага?ья Петровна. По переезде на дачу Чайкин сделался прежним Чайкиным и держал себя с обычной простотой, какая так нравилась в нем Буянке. Ей даже как-то странно было думать, что вот этот маленький человек может любить ее. Ага?ья Петровна бывала на даче редко: она не сошлась характером с Иваном Петровичем и опять поступила под покровительство m-me Моториной. Да и ревновать Буянку решительно было не к кому, и Ага?ья Петровна успокоилась. Правда, она очень внимательно осмотрела всю дачу, произвела ревизию в комнате Буянки и могла оставаться спокойной. Сейчас Чайкин сообщал Буянке все театральныя новости, которыя выкапывал из газет и разными, только ему одному известными путями. Раз он пришел и сообщил, что в Чащилов едет с первыми пароходами гастролирующая знаменитость -- Охотников. -- Вот Савелий ?едорыч будет беситься,-- обяснил Чайкин, между прочим.-- Ему эти гастролеры нож вострый... -- Да вы-то откуда это узнали? -- Сорока на хвосте принесла... Да и не все ли вам равно -- откуда? Важно то, что Охотников едет и будет у нас, а это верно. Добрецов поднял ужасный крик, когда узнал об Охотникове. Он совсем сбесился и сгоряча чуть не подрался с Петлиным, защищавшим гастролеров-знаменитостей. -- Небось, на четвереньках перед ним поползешь,-- язвил Добрецов.-- "Наш город осчастливил своим приездом знаменитый драматический артист Охотников..." Ну, признайся, поползешь? И гнусной лести наплетешь столько, что ни в какия ворота не пролезет? -- Я думаю, что каждый по-своему думает, Савелий ?едорыч. Такие гастролеры необходимы, чтобы познакомить публику, как играют настоящие артисты... -- Желал бы я видеть, как бы ты запел благим матом, если бы стал гастролировать со своей собственной газетой какой-нибудь столичный редактор... Ведь прямо надевай суму со своим "Курьером"" -- Мне не страшны конкуренты... -- А мне это нож... Понимаешь, последния крохи у нас отнимают эти столичные гуси. С жиру бесятся, а мы пропадай... Я думал несколько спектаклей после Пасхи поставить, чтобы дать кусок хлеба своим артистам, а тут чорт несет гастролера. -- Да ведь твоя же прямая выгода: ты ему сдашь театр за некоторую сумму, артисты твои у него же будут получать разовыя... а сколько выручит буфет? -- А самолюбие ты забыл, милашка? Конечно, публика глупа и бежит на каждое новое имя, а потом нам же в нос и будут тыкать этим Охотниковым... Мальчишка он и щенок, дутая знаменитость!.. Будет трепать и "Кина", и "Гамлета", и "Уриэля Акосту", а ты будешь расточать ему гнусную лесть. Это известие мало заинтересовало Буянку. Не все ли ей равно, кто едет в Чащилов? Театр оставил в ней ощущение тяжелаго похмелья, так что она старалась совсем не думать о нем. Ее еще наполняло ея молчаливое материнское горе, которым она не могла даже ни с кем поделиться. Мужчины все равно не поймут ея, а женщин у нея знакомых почти не было, за исключением все той же Ага?ьи Петровны и суровой m-me Моториной. В самом горе звучала какая-то фальшивая нота: ведь ребенок был незаконный, так о чем же плакать,-- вот что скажет ей практическая мудрость. Законныя матери имеют право оплакивать своих детей и требовать сочувствия, а не она. Ссоры Петлина с Добрецовым из-за ожидаемой знаменитости часто занимали Бунину больше, чем сам виновник этих ссор. Дяди Иван Петрович поддерживал Петлина, что еще более злило Добрецова. Чайкин отмалчивался и только раз заметил Буянке: -- Странно, что вас, Елена Васильевна, нисколько не интересует Охотников? -- Приедет -- увидим... А пока можно сделать такое предположение, что это такой же смертный, как и мы с вами. Мало ли дутых репутаций и фальшивых знаменитостей, как есть фальшивыя монеты и ассигнации. Кстати, кто он такой, этот Охотников? -- Зовут его Исаем Борисовичем, а по наружности... Одним словом, не русский. -- Вы его видали? -- На улице встречал, а на сцене не приходилось видеть. Во всяком случае, это большой артист, и меня удивляет, что вы, актриса, не интересуетесь им... -- Да ведь вы не признаёте во мне артистку! -- Я? -- Да, вы... Припомните ваше поведение во время сезона. Даже больше того: каждый мой промах доставлял вам удовольствие. Чайкину нравилось, когда Буянка сердилась,-- у ней выходило это так красиво-энергично. И теперь она смотрела на него так вызывающе своими потемневшими серыми глазами. К сожалению, в течение сезона она уже приобрела несколько казенных жестов, что портило "натуру". Чайкин, залюбовавшись ею, невольно улыбнулся, что окончательно взорвало Буянку. -- Вы -- нахал! Да...-- крикнула она сдавленным голосом, напирая на него.-- Ну, чему вы смеетесь? Я говорю правду... -- Елена Васильевна, я... я...-- бормотал виновато Чайкин, невольно отступая.-- Ведь я всегда любуюсь на вас, а вы... С перваго раза, как увидел вас... и вместе с тем чувствую себя таким маленьким и ничтожным. И я буду смеяться над вами? Женщины не любят таких невидных людей, как я, и я на это не жалуюсь. -- Не продолжайте, ради Бога,-- сурово остановила его Буянка.-- В жизни все так: те, кого мы любим, не отвечают нам тем же, а те, кто нас любит, не находят ответа. Ведь я не кокетничала с вами? не давала вам повода мечтать о чем-нибудь? Довольно... Такое откровенное обяснение повело только к тому, что Буянка заметно начала сторониться комика, а он проклинал свой язык, выдавший его головой. На Пасхе, когда Иван Петрович и Буянка завтракали в столовой, Сергей Иванович вошел с недовольным лицом и подал на серебряном подносике визитную карточку Буянке. -- Это, вероятно, барину,-- посомневалась Буянка. -- Нет-с, вам-с...-- сурово ответил Сергей Иванович, переминаясь с ноги на ногу. Узкая атласная карточка была лаконически-красноречива: И. Б. Охотников. Буянка даже перепугалась и, молча, передала карточку дяде. -- Проси в гостиную,-- коротко ответил Иван Петрович и сей час же поднялся с места. Буянка плохо помнила, как переоделась на скорую руку и как вышла в гостиную, где расхаживал высокий плечистый мужчина с запущенной бородкой. Он одним быстрым взглядом окинул хозяйку и проговорил совершенно просто, точно они разстались только вчера вечером: -- Какая у вас адская дорога, Елена Васильевна... Я думал, что меня затрясет до смерти. Но желание познакомиться с вами оказалось сильнее всего... -- Садитесь... Мы слышали о вашем путешествии, но ждали вас немного позже,-- ответила смутившаяся Буянка,-- она почувствовала себя какой-то девчонкой перед этим солидным мужчиной. -- Я и сам то же думал, но случилось иначе. Впрочем, мне это только доставило удовольствие познакомиться с вами несколькими неделями раньше... то-есть я собственно, если хотите, давно уже знаком с вами по газетным рецензиям, наконец мне так много говорил о вас ваш муж... Одним словом, мы старые знакомые. Охотников посидел с полчаса и все время говорил о разных посторонних предметах. Буянка неловко молчала, напрасно стараясь сказать что-нибудь в такт ловкому гостю. Больше всего ее смущали его глаза, осматривавшие ее всю. Она это чувствовала и волновалась. Когда Охотников вышел, она разсердилась: так осматривают только барышники лошадей. -- Ну что?-- спрашивал Иван Петрович, скрывавшийся в кабинете.-- Получила милостивое приглашение принять участие в гастролях? -- Нет. -- Странно! Зачем же он приезжал в таком случае? -- Вероятно, думает, что ему стоит только показать свой палец, как мы все бросимся в его обятия... -- Вот так сахар!..

XV.

Гастроли Охотникова, рекламируемыя громадными афишами и целым рядом статей в "Курьере", привлекли массу публики. Добрецов рвал на себе волосы. Ведь вот идет же публика к какому-то заблудящему артисту, а у него полгода театр пустует. Нужно имя, известная помпа, а не искусство... Положим, что он лично не в убытке и оставшиеся в Чащилове артисты заработают малую толику, но тут было задето самолюбие стараго антрепренера. Какой-нибудь мальчишка и будет учить Добрецова!.. Нет, извините, молодой человек! Из-за Охотникова Добрецов в лоск разругался с Петлиным. -- Это разбойники, а не гастролеры!-- орал Добрецов:-- из-за них искусство падает... Буянка и Чайкин участвовали в гастролях Охотникова, который держался с ними, как со школьниками. Этот покровительственный тон возмущал Буянку до глубины души, но она решилась все перенести, чтобы только самой поучиться у настоящаго, патентованнаго артиста. -- Не нужно бить пудом там, где достаточно фунта,-- повторял Охотников свою любимую фразу.-- У вас, Елена Васильевна, слишком много энергии в игре, а истинный артист должен разсчитывать свои силы. Да, расчет -- в этом весь артист... -- Я буду стараться, Исай Борисович,-- с иронической ноткой по-школьнически отвечала Буянка.-- Мы ведь театральные кустари. Да и поучиться негде... Впрочем, и у вас не без промахов, как, например, в "Кине". Помните, сцена в таверне, когда вы выгоняете замаскированнаго лорда? Вы в самом горячем месте садитесь на стул и выкидываете ногой настоящий крендель... А Кин -- благородная натура, и в порыве своей возмущаемой гордости он не мог сделать такого водевильнаго жеста. Он должен выпрямиться и молча указать лорду дверь... Потом в Расплюеве вы первую сцену ведете на ногах, у самой рампы, тогда как избитому старику естественнее вести свой монолог, сидя в кресле. Ведь это трагический тип, когда Расплюев возмущается не тем, что его столько раз били, а тем, что его били боксом. У вас недостает простоты, необходимой в данном случае, как и во всех трагических ролях... -- Ого, да вы с ноготком, мадам!-- изумился Охотников, сеживая плечи.-- Что же, я согласен с вами и тоже буду стараться, как говорите вы мне... Между Буянкой и Охотниковым установились дружеския отношения. Что он такое -- она еще не знала. Его игра ей нравилась только вполовину, и она обясняла это себе тем, что не понимает многаго. С артистами он держался ровно, на дружескую ногу, хотя и не мог освободиться от покровительственнаго тона. Впрочем, в последнем были отчасти виноваты сами артисты, ловившие каждое слово Исая Борисыча, как откровение. Охотникова не было, а был Исай Борисыч. Буянке больше всего нравился у гастролера его голос, глубокий и полный, с такими мягкими нотами, просившимися в душу. Да, в нем было что-то, чего недоставало другим, хотя приходить в телячий восторг, как m-me Ливаневская, и не стоило. Оригинально преследовали теперь Буянку ея друзья, на время было успокоившиеся: они все начали ревновать ее к Охотникову. И Петлин, и Ага?ья Петровна, и Чайкин, и даже m-me Моторина -- все точно сговорились. Раньше, например, Петлин старался не замечать водевилятника Чайкина, а теперь они сделались друзьями. Все это доходило до смешного, так что даже сам Охотников обратил внимание на некоторыя странности. -- Вас стерегут, Елена Васильевна,-- шутливо обяснил он, глядя Буянке прямо в глаза.-- Но я-то не из тех, которые увлекают женщин, как вы и сами можете засвидетельствовать. -- Вы не любите женщин? -- Как вам сказать... Каждая женщина в себе самой видит героиню, а в мужчине требует героя. Согласитесь, что это не всегда возможно. Нет простоты отношений, потому что нет нормальных людей... Наше воспитание, обстановка, труд и даже самыя удовольствия создают таких героев неизбежно. Мне лично приходилось встречать несколько женщин, которыя нравились мне... Да. Но я не сделал ни одного решительнаго шага, чтобы понравиться им, потому что считаю себя решительно неспособным выносить женское иго. Я никого не обвиняю, но не желаю и обманывать самого себя миражами счастья. Все это говорилось так просто и убежденно, что Бунина начала интересоваться Охотниковым. Что он за человек, какое воспитание получил, из какой среды вышел, кто его друзья, какия у него привычки -- вообще, какое прошлое стоит за ним? Чащиловския дамы сходили с ума от красавца-гастролера, и Буянке как-то было совестно вмешаться в эту толпу даже мысленно. Кстати, он никогда и ничего не сказал ей об ея сценических достоинствах, за исключением нескольких мелких замечаний. Это ее бесило, но спрашивать самой ей не хотелось. -- Это очень умный господин,-- заметил Иван Петрович, разговаривавший с Охотниковым всего раза два.-- С перваго слова заметно... Да и образование наконец есть, него недостает прежде всего и после всего нашим артистам. Всех спектаклей было десять. Охотников уезжал. Перед отездом он опять явился с визитом на дачу и остался на целый вечер, хотя "его дни в Чащилове уже были сочтены", как острил Петлин,-- гастролера приглашали всюду нарасхват, так что, действительно, у него не оставалось ни одного свободнаго часа. Целый вечер, отданный поездке на дачу, польстил Буяике, и она ужасно волновалась, ожидая от этого визита чего-то особеннаго. В ней опять проснулась неудовлетворенная жажда какой-то иной жизни и позывы в неведомую даль. Ведь ее здесь решительно ничто не связывало, кроме больного старика-дяди, который, во всяком случае, не стал бы ее удерживать. А Чащилов ей совсем опротивел: неужели целую жизнь прожит в этом медвежьем углу и даже не посмотреть, как живут другие люди? Так, как она жила,-- нельзя жить: это похоронить себя заживо... Добрецов, Петлин и Чайкин явились раньше Охотникова, и их присутствие раздражало Буянку. Им-то что нужно? Только будут мешать и, наверно, не дадут сказать слова. Это возмутительно!.. Петлин вперед говорит: "наш Исай Борисович",-- что за амикошонство? Болтуны провинциальные, и больше ничего. Когда приехал Охотников, Буянка чувствовала себя очень скверно -- она была раздражена на всех. За чаем Петлин не утерпел и спросил: -- А как вы полагаете, Исай Борисович, относительно Елены Васильевны? Это общая наша любимица... -- Я не знаю, будет ли интересно самой Елене Васильевне знать мое мнение,-- уклончиво ответил Охотников, ласково взглянув на хозяйку.-- Навязываться со своим мнением как-то неудобно... -- Моя роль давно определена дядей в двух словах: чащиловская примадонна,-- не без горечи ответила Буянка.-- Потом, я не понимаю подобных разговоров вообще, потому что в глаза говорить правду но принято... Она была очень хороша в этот момент, хороша своей затаенной внутренней энергией, вибрацией голоса, взглядом потемневших глаз, всей фигурой. Охотников ловко переменил тему и заговорил вообще о новых веяниях в искусстве. Больным местом сейчас являлась обстановка пьес, убивавшая простоту недавняго добраго времени. Публика идет смотреть декорации и костюмы актрис, а не пьесу. Даже есть обстановочныя пьесы, от которых один шаг до феерии. Действующими лицами на сцене являются настоящия лошади, настоящие верблюды и даже слоны, настоящие паровозы, колбасныя лавки, фонтаны, дебаркадеры железных дорог, настоящий шелк и бархат, а в придачу к этому идут уже артисты. Это крайне опасный путь, который грозит деморализацией сцены, той сцены, на которой Шекспир ставил свои пьесы при сальных огарках. -- Верно, collega,-- соглашался Добрецов.-- Даже настоящих собак вытаскивают на сцену... А между тем я, например, всегда лаял за сценой сам, когда это требовалось по ходу действия. -- Вот видите...-- с улыбкой ответил Охотников.-- Я вас вполне понимаю, Савелий ?едорович. Буянка едва дождалась, когда кончится чай, и она незаметно увела Охотникова в сад. Весна только начиналась, и дорожки были усыпаны еще прошлогодним сухим листом. Зеленая мягкая травка пробивалась только кое-где, да цвели желтоватыя лесныя анемоны. Пахло горьким ароматом настоящаго весенняго леса, и Охотников вдыхал его полной грудью с особенным удовольствием. -- Вот что, Елена Васильевна,-- заговорил Охотников первым, прерывая неловкое молчание.-- Вы не спрашивали, а я ничего не говорил... Но теперь, перед отездом, могу сказать вам откровенно, что вам оставаться чащиловской примадонной просто грешно. В вас есть искренность, есть правда, а это такое сокровище, которое быстро заигрывается на маленьких сценах под руководством таких ценителей, как Петлин или Добрецов. Мой совет: уезжайте отсюда... -- Куда?-- тихо спросила Буянка.-- Я сама много раз думала об этом и ничего не могла придумать... -- Хотите, я вам помогу? Я понимаю, что ваше самолюбие может оскорбиться этим предложением, но ведь не все же люди думают только о себе... Себя самого я не желаю выставлять образцом добродетели, тем более, что в данном случае я хлопочу более всего о самом себе: мне доставит большое удовольствие видеть вас настоящей артисткой. Буянка молчала. Он взял ее за руку и старался заглянуть ей в глаза. Они, молча, шли все дальше и дальше. "Он меня подманивает, как комнатную собачку",-- думала она с непонятным для самой себя упрямством. В ней вдруг зародилось страшное недоверие к нему, к его хорошим словам, к безупречным манерам, ко всему,-- чем он ей нравился. Это было темное органическое чувство, охватившее ее с безотчетной силой. Ведь те маленькие провинциальные артисты, с их недостатками и пороками, лучше уже по одному тому, что они все на виду. -- О чем вы задумались, Елена Васильевна? -- Я боюсь вас, Исай Борисович... -- Вот как... Благодарю, не ожидал! Последнюю вульгарную фразу он сказал уже совсем другим тоном, прищурив глаза и сжав губы. Вся "хорошесть" точно слиняла с него. -- Да, боюсь,-- повторила тихо Буянка.-- Я отлично представляю себе тех женщин, которым вы уже говорили то же самое, что сейчас высказали мне... "Искренность, правда..." -- да? Оне вам верили и шли за вами, а потом вы отыскивали следующий номер искренности... Я вижу это по вашим глазам, по той излишней самоуверенности, с какой вы относитесь к женщинам, по вашему самодовольному тону... "Вот так влетел..." -- охнул про себя Охотников. -- И знаете, Исай Борисович, мне обидно за вас,-- продолжала Буяпка уже с азартом:-- обидно за вашу талантливость, за ваше исключительное положение, за искусство, наконец. В нас, маленьких людях, живет неискоренимая вера в исключительных людей, с которыми мы связываем все лучшее, чистое, святое... До этого разговора я именно так верила в вас, а сейчас вижу, что вы свое имя не носите с гордостью, а тащите, как приманку. -- Довольно, Елена Васильевна: вы правы...-- печально согласился Охотников.-- Да, вы угадали. Ну что же, легче вам от этого? Вы довольны?

XVI.

Буянка уехала с Охотниковым. Случилось это как-то совсем вдруг, так что Иван Петрович только развел руками. Сама же нападала на Охотникова, сама отыскивала в нем разные недостатки и вдруг свернулась. Перед отездом у дяди с племянницей произошла жаркая стычка, причем Буянка уже защищала Охотникова. -- А я ему не верю, этому накрахмаленному премьеру!-- кричал Иван Петрович.-- Нисколько не верю... Он весь фальшивый и, что опаснее всего, прилично-фальшивый. -- Да ведь это только одно предположение? Ни вы ни я не знаем Исая Борисыча. -- А что ты раньше говорила? а? Одно имя чего стоит... Из жидов не из жидов, из поляков не из поляков, а просто какой-то оборотень. -- Прекрасная логика: если человек ничего дурного не сделал, так сделает. Это называется разсуждать по-бабьи! Человек предлагает мне учиться... Это редкий случай, что я могу воспользоваться советами опытнаго и талантливаго артиста. Наконец, возьмем самое худшее: что он может сделать мне дурного? -- Знаем мы этих господ опытных артистов!.. Этот намек на Бурова бросил всю кровь в голову Буянке. Да, она была глупа, как пробка, но она дорого заплатила за свою ошибку, и, кажется, это достаточное ручательство за то, что вторая подобная глупость не повторится. Несмотря на частые споры и взаимныя недоразумения, Иван Петрович еще в первый раз позволил себе подобный намек на прошлое. Эта деликатность старика всегда обезоруживала Буянку, а теперь она уже ничем не сдерживала себя. -- Да, я любила Бурова,-- повторяла она с ожесточением.-- Да, он бросил меня... Да, у меня нет того будущаго, на какое в праве разсчитывать другия девушки. Что же из этого следует? Разве я кого-нибудь обманула? Разве я солгала кому-нибудь? Если нет мужчин, которым можно довериться, если нет сердца, которое не обмануло бы вас... Дядя, милый, ведь ты забываешь, что я молода, что я жить хочу!.. -- Вот это-то я и хотел тебе сказать, что в молодости главная опасность... Положим, что этот недостаток у женщин проходит быстро, но мы говорим о настоящем. Не верю я твоему Исаю Борисычу!.. -- Он столько же твой, сколько и мой... Я хочу учиться, я хочу видеть настоящих артистов, жизнь людей... Что же мне осталось? Ну, скажи! что?.. -- Разве я оракул, чтобы отгадывать будущее? -- А я тебе скажу, что,-- отравиться... Да. Теперь понял? Разве я не понимаю, что так жить, как я жила, невозможно, что, наконец, порвалась последняя нить, которая привязывала меня к жизни... Я -- лишняя. Когда тебя не будет, куда я пойду со своим одиночеством? Ты думаешь, для меня все в том, чтобы сделаться чащиловской примадонной? Жестоко ошибаешься... Мне мои дешевые успехи уже надоели, и я не хочу жить фальшивой монетой. -- Слова, слова, слова!..-- грустно повторял Иван Петрович, покачивая своей седой головой в такт азартной речи Буянки. Но этим дело не ограничилось. Следующим номером явился Добрецов, который молчал до последняго момента. -- Вам-то что от меня нужно?-- довольно резко спросила Буянка, когда Добрецов приехал к ней прощаться. -- Напомнить о себе заехал, Елена Васильевна,-- с необычной для него кротостью ответил старый театральный волк.-- Вот вы на большую дорогу выходите... да. Что же, большому кораблю большое и плавание. Да-с... Обо всем позаботились вперед, милашка, и себя не забыли, а только вот нас-то и обошли. Впрочем, что же, не вы первая, не вы последняя!.. Всех туда тянет, где и слава, и деньги и шум, а мы будем здесь дотягивать свою гарнизонную службу. -- Все-таки не понимаю, что вам от меня нужно, Савелий ?едорыч? -- Ничего-с, Елена Васильевна... У нас свой воз, а у вас свой. Когда я был молод, то и меня тянуло туда, но я воздержался: мне вот здешнее-то дорого-с. Да... Кто без меня-будет гг. артистов пропитывать? Плох Добрецов, и плут он, и ругатель, а без него тоже нельзя. Залетные-то гости не надежны: сегодня здесь, завтра там, а Добрецов останется. Да-с... -- И только? -- И только. Добрецов останется на своем посту и умрет, как водовозная кляча в своих оглоблях... Буянке показалось, что Добрецов чего-то не договаривает и что в его тоне с ней чувствовалась какая-то новая нотка. Ей безотчетно сделалось жаль старика-дядю и неугомоннаго редактора Петлина. Последний успел забыть о своих нежных чувствах к Буянке, потому что они были заслонены горделивым сознанием того, что это он предсказал ей блестящую артистическую будущность. -- Вот посмотрите, как мы развернемся там...-- ораторствовал он, размахивая руками.-- Елена Васильевна, вы припомните провинциальнаго редактора, который всегда гордился вами. Чайкин и Ага?ья Петровна ничего не говорили, но их молчание было красноречивее всех слов. Жаль было и попку Карла Иваныча и собаку Колдунчика, но что поделаешь?.. -- Дальние проводы -- лишния слезы,-- решил Охотников, назначив день отезда. До первой станции провожал Буянку один Сергей Иванович, который привез от нея общий поклон. Старик хмурился и молчал, несмотря на все разспросы. Что же тут было говорить, уехала и все тут. Первые месяцы о ней не было ни слуху ни духу, точно в воду канула. Первую весточку о Буянке принес на дачу все тот же Петлин, вырезавший из газет заметку о гастролях Охотникова на юге России. Фамилия Лохмановой-Голынец упоминалась только между прочим, как дополнение к путешествующей театральной звезде. -- Это первые опыты, а до сезона еще далеко,-- обяснял Петлин ничего не значившее известие.-- Артисты сбиваются в кучки осенью, как перелетныя птицы, тогда и мы увидим, к какому стаду пристала наша Буянка. Осенью Петлин усиленно разыскивал в театральных анонсах имя Буянки и не находил. Ошибка заключалась в том, что он искал его рядом с именем Охотникова. Буянка потерялась окончательно. Иван Петрович сильно встревожился и старался совсем не заводить о ней речи. Ну, отчего она не написала ему ни одной строки? Неужели это так трудно, тем более, что она знает, как ея молчание тревожит больного и стараго дядю. По ночам на Ивана Петровича нападал иногда какой-то суеверный страх; уж не сделала бы над собой чего-нибудь она, эта эксцентричная и крайне искренняя голова? Но ведь тогда можно бы знать через газеты, что и как, а пока в газетах о Лохмановой-Голынец ни слова. Настал октябрь. Труппа Дсбредова открыла свой зимний сезон. Из прежняго состава оставался один Чайкин, да еще поступила на выходныя роли Ага?ья Петровна. -- У этой милашки таланта ни на грош,-- говорил про нее Добрецов.-- Но нам нельзя без хорошеньких рожиц... Каши маслом не испортишь. Поп и комик мой голову повесил: мрачный, мерзавец, сделался. В конце октября Чайкин заявился к Ивану Петровичу на дачу,-- старик жил на ней безвыездно,-- и с торжествующей таинственностью подал письмо. -- От Буянки?-- изумился Иван Петрович, не веря собственным глазам.-- Что же она такое пишет? -- Читайте... Вооружившись очками, Иван Петрович с трудом разобрал небрежно написанное письмо, в котором Буянка сообщала, что "служит" на одной из частных столичных сцен под новым псевдонимом Ривольской. В приписке она спрашивала о здоровье дяди,-- это, повидимому, была главная основа всего письма. -- Да, теперь понимаю...-- вслух думал Иван Петрович, перечитывая письмо.-- Она не хотела выступить под своей фамилией чащиловской примадонны и захотела создать себе новое имя. Да, артистическая гордость... А вы, Платон Егорыч, ничего не слыхали о Ривольской? -- Нет, читал в одной театральной газетке, что это новая артистка, которая пользуется большим успехом. Ей даже предсказывали будущее... -- А Петлин-то, Петлин-то в каких дураках остался!-- от души смеялся Иван Петрович.-- Он ищет Лохманову-Голннец, а от нея давно и след простыл... Ха-ха! Ловко... Старик не досказал одного, именно, что молчание Буянки обозначало и то, что она ошиблась в Охотникове, но не хотела об этом ничего говорить. Обойти этот вопрос молчанием в письме к дяде было неудобно, вот она и пишет Чайкину, как нейтральному лицу, которому ни до чего дела нет. Что же, этого следовало ожидать, и только нужно удивляться, как это ему раньше не пришло в голову. Буянка иначе и поступить не могла, насколько она еще осталась Буянкой. Незадолго до Рождества, когда дни начали уже прибывать "на воробьиный скок", Сергей Иванович ранним утром несколько раз на цыпочках подходил к спальне Ивана Петровича, прислушивался, не проснулся ли барин, и опять отходил. Было еще темно, и в столовой горела стенная лампа. В двух комнатах уже топились печи, как велось издавна, чтобы печи были истоплены, когда барин проснется. По зимам для них это первое удовольствие, чтобы в комнатах было жарко. Сергей Иванович сегодня особенно усердствовал и накалил печи до невозможности. Время от времени он на ходу крестился и бормотал себе под нос: -- Дай Ты, Господи! Охрани, Владычица небесная... А барин как на грех разоспался дольше обыкновеннаго. Старик наконец не утерпел, подошел к двери спальни и осторожно кашлянул: куда ни шло -- семь бед, один ответ. -- Ты с ума сошел?-- послышался недовольный голос Ивана Петровича.-- Чего сапожищами-то своими стучишь, точно лошадь, которую подковывают? -- Сударь... -- Я вот тене покажу такого сударя... Барин обругался форменно, а заснуть во второй раз не мог. Послышалась зевота, старческое кряхтенье и опять брань, но уде добродушная, так, для фасону. Сергей Иваныч даже улыбнулся в руку, стоя у двери. -- Эй, Сергей Иваныч... -- Сейчас, сударь! Когда Сергей Иванович вошел в спальню, на ночном столике уже горела свеча. Ивану Петровичу стоило взглянуть на вернаго слугу всего один раз, чтобы понять, что случилось что-то необыкновенное: старик весь так и сиял... Сначала это даже немного точно обидело Ивана Петровича: чему обрадовался старый дурак? Но потом он сам почувствовал себя тоже весело и, как бы между прочим, спросил: -- Что случилось-то? Уж не именинник ли ты сегодня?.. -- Помилуйте, день ангела моего пятаго июля справляю, сударь... Оглядевшись, Сергей Иванович на цыпочках подошел к самой кровати и прошептал: -- Приехали-с... -- Кто приехал? -- Оне-с... Слушаю этак около пяти часов, будто колокольчик в лесу дрогнул... Кому бы к, нам быть в такую пору? Ну, прислушался... Ближе, ближе... Я вскочил, накинул живой рукой шубенку, а к крыльцу уж подкатила этакая кибиточка. Выскочил я на крыльцо, гляжу и собственным глазам не верю: Елена Васильевна собственной персоной. Ей-Богу!.. Вас не приказали будить и сами сейчас спать. И сейчас спят... -- Тише ты, чего рот-то разинул!.. Сергей Иванович закрыл рот обеими ладонями и даже затаил дыхание.