— Иду, — подхватился я и захлопнул учебник.

— Ой. Ты уроки учишь, да? — смутилась Клара, — Я тебя отвлекла? А что читаешь?

Она взяла в руки книгу и посмотрела на нее.

— Хрестоматия по русской литературе? А что именно ты читал?

— Льва Толстого, — возьми да брякни я.

— Ой, он такой прогрессивный писатель, так о всё любви тонко понимает, — мечтательно защебетала Клара, — Так красиво пишет, особенно его «Анна Каренина»… это же такой шедевр!

— Учитывая, как он со своей женой обращался, то понимает, что роль бабы — рожать детей и помалкивать.

Надо было видеть лицо Клары в этот момент.

Представление на следующий день было во второй половине дня. Крестьяне уже управились с основными сельхозработами на полях и огородах, так что времени у них было намного больше. И они вполне могли себе позволить потратить его на зрелища.

Гудков с сельскими мужиками еще с обеда растянули шатер-шапито на выгоне, за селом, вдруг дождь или ветер. Да и просто не хотелось мёрзнуть.

Представление началось, когда Гришка Караулов и Зёзик в цветных трико вышли на сцену и, кривляясь и паясничая, запели что-то типа такого:

Гришка: Что француз нам ни взболтнет, выйдет деликатно.

Зёзик: Ну, а русский как загнет, берегись, понятно.

Гришка: По-французски — лесавон.

Зёзик: А по-русски — мыло.

Гришка: У французов — миль пардон.

Зёзик: А у русских — в рыло…

Публика была в восторге, много аплодировала.

Какой-то пьяненький мужичок закричал:

— В рыло! Бей хранцузов!

На него зашикали. Но беззлобно.

Дальше представление проходило также весело. Артисты-агитбригадовцы были в ударе. Песни и танцевальные номера вызывали у истомившейся за зрелищами в глухомани публики восторг и бурные овации.

Среди толпы я вдруг увидел Лазаря. Он стоял, скрестив руки на груди и смотрел на меня в упор, немигающим взглядом. Поймав мой взгляд, на его губах заиграла самодовольная ухмылка.

Я не мог бросить своё место и уйти — нужно было подавать реквизит, а потом стукнуть в таз, имитируя выстрел (агитбригадовцы ставили опять то же представление о плохом попе и хороших, но одураченных селянах-прихожанах, которых спасает от попа-афериста бравый красноармеец).

Я стоял и мечтал провалиться сквозь землю, под злыми многообещающими взглядами Лазаря. Тут как раз закончилась постановка гимнастических фигур с флагами, и раскрасневшаяся Нюрка спрыгнула со сцены прямо ко мне.

— Ну что, Генка? — сказала она весело, — не замёрз ещё?

— Да нет. Нормально, — улыбнулся ей я и кивнул на таз и палку, — скоро «стрелять» будем.

И тут из толпы зрителей вдруг вышла Матрёна, я узнал её по огромному багровому родимому пятну на поллица. Глаза у неё были безумные. Она, словно сомнамбула, подошла прямо к нам и принялась душить Нюрку.

Нюрка закатила глаза и обмякла, Матрёна зашипела совсем уж не по-людски и продолжила душить девушку.

— Изыди! — рыкнул я и пнул её с такой силой, что она невольно аж отлетела в сторону. Любой человек, после такого удара ещё долго лежал бы, оглушенный. Матрёна же моментально поднялась, взвыла и ринулась ко мне с такой скоростью, что я чуть не пропустил её нападение. В последний момент я оттолкнулся и подпрыгнул вверх, разминувшись с её скрюченными пальцами буквально на пару миллиметров.

Матрёна яростно зарычала и развернулась. Но я уже отбежал в сторону.

— Держи её! — закричали зрители.

Несколько мужиков кинулись к ней и попытались схватить за руки.

Матрёна разметала их по сторонам с такой невероятной силищей, что один мужичок аж заверещал от боли, когда она ударила его в тщедушную грудь.

— Стой, дура! — крикнул Гудков и вытащил револьвер, — стрелять буду!

Но Матрёна не обратила на него никакого внимания и попёрла опять на Нюрку, которая хоть в сознание и пришла, но копошилась на одном месте, перепугано хлопая овечьими глазами.

Я понял, что сейчас она опять будет её душить и со всего размаха налетел на Матрёну сзади, и с силой толкнул её в спину. Та отлетела и ударилась о край помоста. Очевидно, что удар вышел такой силы, что одна из деревянных свай, на которых стоял помост, подломилась и вся сцена с декорациями и Жоржем в придачу рухнула на Мартёну, похоронив её под обломками.

Я оглянулся: Нюра опять находилась без сознания, Гудков, бледный, с испариной на лбу, стоял, направив револьвер в нашу сторону. Руки его при этом тряслись.