Когда я только начала дружить с Зои, она постоянно говорила о том, как принято вести себя друзьям; что она и я были давно потерянными душами, предназначенными друг для друга. Затем, когда в нашей жизни появились Никки и Джош, она говорила им тоже самое. Совсем нетрудно было принять ее причуды, ведь у меня и раньше были друзья, но наша дружба никогда не была даже наполовину столь же значима, как та, которую я разделяла с этой троицей. Я могла просто смотреть на Николь, не шевеля ни одной мышцей, и мы все равно читали мысли друг друга. С Зои я чувствовала себя счастливой, если счастлива она, а когда я была с Джошем, он всегда знал, что я чувствую и что хочу услышать. Дружить с ними было легко. Я любила их. Нам не нужно было работать над отношениями, и я не могла припомнить ни одного случая, когда кто-то из нас настолько злился на другого, чтобы мы не разговаривали больше суток.

Таким же человеком стал для меня Тристан. Мне не нужно было фильтровать свои слова, чтобы знать наверняка, что я не выгляжу грубой. Не нужно притворяться, будто мне нравятся то, что я ненавижу. Я просто была собой. Я могла объедаться до отвала, плакать во время фильма, кричать, когда он брал в руки дохлых сверчков и бросал их в мою сторону, и это было здорово. Я просто хотела, чтобы он был страшненьким. Или геем. Любой из этих вариантов хорошо бы сбалансировал идеального человека, которым я его считала.

— Смотри не усни, — услышала я его смешок с водительского сиденья, когда почувствовала, что мои веки снова начинают слипаться.

Я что-то проворчала в ответ, а затем откинула голову на спинку кожаного сиденья, позволив себе отдохнуть по пути домой. Почти весь день и до самого вечера мы гуляли на улице с Йодой, пытаясь обучить его командам «сидеть» и «лежать». Я утомилась на солнце сильнее обычного. Йода был настоящим бунтарем, и отказывался что-либо делать без гребанного угощения. Лично я решила, что это доказывает, насколько он умен, но Тристан подумал, что он просто продемонстрировал невообразимый уровень упрямства.

Казалось, что я только закрыла глаза, как почувствовала справа поток прохладного воздуха, сменивший тепло.

— Подъем, спящая красавица, — прошептал мне на ухо бархатный голос, который я так полюбила.

— Но я так хочу спать, — простонала, когда он потянул меня за руку, вытаскивая из машины. Я прищурилась от яркого фонаря, освещавшего дорожку и лестницу, ведущую к моей квартире. Удерживая мое запястье, Тристан тащил меня по лестнице.

— Почти пришли, — сказал он хриплым голосом и остановился перед моей дверью. Я почти проснулась, поэтому заметила, что он воспользовался своим ключом, чтобы открыть замок. Он не поднимался наверх со вторника, и сейчас казалось нереальным, что именно он отпирал дверь. Единственный человек, у которого есть ключ от моей квартиры, это Джош, потому что я не верила, что у Зои или Никки достаточно манер, чтобы предупредить меня о своем появлении. Теплая рука Тристана гладила вверх-вниз мое предплечье, пока он вел меня по квартире.

Я сонно продвигалась в свою спальню, оттолкнув его в сторону. По моей коже пробежала горячая волна, когда он почти впритирку последовал за мной по малюсенькой квартирке. Толкнув дверь, я пошла в ванную, чтобы почистить зубы, пока не вырубилась с грязным ртом. Тристан стоял в спальне, и, судя по тому, что я видела в отражении зеркала ванной, зевал как бегемот.

— Ты… сможешь… вести махину? — я хотела сказать «машину», но с зубной щеткой во рту получилось совсем другое.

Он пожал плечами, отведя взгляд от ванной, и взял несколько фотографий, которые я прикрепила к отверстиям на косметическом зеркале.

— Не против, если я посмотрю? — Он имел совесть спросить.

— Смотри, — сказала я, сплюнув в раковину, а затем прополоскала рот. У меня нет ничего такого, за что мне было бы стыдно, кроме парочки вибраторов, которые я спрятала в верхнем ящике прикроватной тумбочки. А ведь Тристан сейчас здесь… И я хотела, чтобы он считал меня кем-то большим, чем чертовой сестрой или другом. Хм. На долю секунды я подумала о том, чтобы попросить его поискать что-нибудь в этом ящике. Последняя проверка. Если он вздрогнет, мне хана, а если — нет… Я отбросила эту затею. Не буду я это делать. Я умылась и направилась в спальню, чтобы посмотреть, чем он занят. Уже пару минут я не видела его в отражении зеркала, что меня слегка нервировало.

— Ты очень похожа на свою маму, — тихо сказал Тристан, сидя на моей стороне кровати. В руках он держал рамку с фото, на которой были запечатлены папа, мама и я в Диснейленде, когда мне было восемь. Это последний отпуск, который мы провели вместе, и одна из самых дорогих мне вещей. Мы все выглядели такими счастливыми, что каждый раз, когда я смотрела на фото, у меня замирало сердце.

— Фото каждый день напоминает мне, как коротка жизнь, — сказала я, пытаясь стащить с ног сапоги. Они были из коричневой замши и доходили мне до колена, а это означало, что их было чертовски сложно снять.

Тристан похлопал по своему колену, оторвав взгляд от фото и вернул рамку на прежнее место. Я поставила ногу на его бедро, и он стянул сапог с моей пятки.

— Мне жаль, что ты так рано потеряла маму, Кэт, — его голос был таким мягким, словно растаявшее масло. — Но я думаю, она хотела, чтобы ты ценила жизнь за вас двоих.

Его большие руки сжались на моей икре, когда он сорвал сапог и бросил его в направлении открытой дверцы шкафа. Он снова похлопал по своему колену, и я подняла другую ногу.