– Марина, я буду много работать, совершенствовать своё мастерство, заработаю чёртову кучу денег и отвезу тебя к лучшему пластическому хирургу. Для этого я стану самым лучшим, по-другому никак! – он страдал ничуть не меньше: черное и страшное будущее прочно внедрилось в мозги и скользкими, высасывающими всю энергию щупальцами, проросло сквозь душу. То, что случилось, – страшная трагедия и безвозвратная утрата не только внешнего облика, но и части личности самой Марины. Теперь она неизбежно будет другой, вне всякого сомнения! Разом рухнули все планы семьи на будущее: в лучшем случае их ожидало затворничество, в худшем, – полное разрушение и самоубийство Марины.

– Отстань, я все равно не буду жить, не хочу! Зачем я выжила? Это же не я теперь! Я больше не человек!

Каждое ее слово резало сердце на куски, причиняло адскую боль. Смотреть ей в лицо было ему не под силу, – страшная вина за случившееся накатывала все больше и ощутимей.

В тот незабываемый роковой день, десять лет назад, они проснулись рано утром самой счастливой парой, – наконец им подфартило вместе отправиться в долгожданный отпуск. Прежде никак не удавалось состыковать отпуска: в больнице работал довольно жесткий график отгулов, выходных и отпусков. В особенности, это касалось молодых специалистов, – им не давали никакого спуска. В основном, все праздничные дежурства с их многочисленными происшествиями и казусами, сваливались на молодые, еще недостаточно опытные и "матерые" головы молодых врачей, а отпуска приходились на весну, самое начало лета или середину осени. Так что, молодые специалисты по полной программе отдуваются за старших товарищей, порой проклиная медицину, в которую они рискнули войти словно в бурную полноводную реку, со всеми ее водоворотами, неожиданно глубинными или порожистыми местами, – способную заставить слабого барахтаться, захлебываться и тонуть, а рисковых и упертых выносить на крутые надежные берега, обеспечивая постоянный интерес и движение вперед, выводить на маячки с привлекательными высотами.

Григорий, в отличии от жены, давно определился со своим нелегким выбором: он не сомневался, что пройдёт все этапы профессионального пути, не прогнувшись, и его душевных сил точно должно хватить! Марина же, напротив, стала заметно колебаться из – за столкновения собственной ответственности перед нелегким трудом и давления извне – со стороны верхушки терапевтического отделения. Она считала, что ее не признают, да и просто «гнобят», откровенно мешая работать. Эти два острых угла кололи с разных сторон, от чего пропадало настроение и интерес ко врачебной деятельности, случались и порывы вообще уйти из этой сферы деятельности.

Самый страшный день, выпавший на первый совместный отпуск, со всеми ужасающими последствиями, расставил все точки над «I» в деятельности Марины, как она думала, навсегда!

– Мариша! давай телепатически влиять на «водил», не уступающих нам дорогу! Начинай "дышать" им в затылок и мысленно втюхивать одну и ту же фразу: "уступи, подайся вправо!"– супруги пребывали в отличном состоянии духа, и преодолев примерно половину пути, мчались на своем маленьком авто по крупной оживленной трассе на Юг России. Марина хохотала своим очаровательным звонким смехом, таким беззаботным и окрыляющим, что Григорию временами казалось, что он не водитель, а пилот, готовый стартовать со взлетной полосы. Он любовался женой, – сегодня она выглядела просто изумительно: ветер разметал светлые волосы волнистыми ручейками, то приглаживая их, то делая девушку похожей на Медузу-горгону, отчего она непрерывно поправляла волосы красивой белой кистью руки, не желая расставаться с освежающими потоками; обычно бледная белая кожа теперь сияла ровным румянцем, а искренняя мягкая улыбка не сходила с лица всю дорогу.

Чувство веселой игры и полета полностью поглотило их, увлекло: они испытывали настоящую эйфорию от окрыляющей и пьянящей свободы. Вырвавшись из тесного мирка больничных коридоров, навевающих настороженность и непрерывную ответственность, граничащую со страхом, они могли летать словно птицы, вырвавшиеся из долгого заточения.

Первой пришла в себя Марина, заметив очередной опасный маневр на дороге. "Полегче на виражах!"– встревожилась она, – "уж слишком мы увлеклись гонками!" "Да, милая, понимаю! Сейчас я обгоню вот этого зануду, что впереди тащится!"

"Того бегемота, что на фуре?" "Да…"

Все случилось в одно мгновенье…Восприятие Григория странно замедлилось, позволив наблюдать за вращением и траекторией полета булыжника, вырвавшегося из-под колеса впереди движущегося «большегруза». В его распоряжении, как мгновенно рассчитало сознание, оставалось не более нескольких долей секунды, чтобы увести автомобиль влево…увы, для этого потребовалось чуть больше времени для изменения линии движения, чем камню, летящему с большим ускорением навстречу. Чуть ослабив ударную силу о лобовое стекло автомобиля, булыжник угодил прямо в лицо Марине.

"Девушка выживет, – сообщил Григорию хирург из нейрохирургического отделения после сложнейшей операции, – но лицевой скелет и мягкие ткани лица очень сильно повреждены, – потребуется не одна пластическая операция для реконструкции костей и пересадка тканей, чтобы хоть немного вернуть ей человеческий облик."

Григорий очнулся от воспоминаний, терзавших его многие годы. За все прошедшее время он сильно изменился внутренне: душа постоянно приспосабливалась к тяжелой обременительной жизни, находилась в поиске пути, ограждающем от переживаний, ухода от них, – в итоге, личность приобрела искореженную, уродливую и несколько циничную форму. Его перестали тяготить любовные связи на стороне, лживость и постоянные обещания жене, что когда-нибудь наступит светлый день, праздник будет и на их улице, и все станет, как и раньше, а то и лучше.

Облик мужчины точно отражал неблагоприятные перемены в сознании: прежде теплые серые глаза с длинными темными ресницами, сделались серо-стальными, с холодным блеском; впалые щеки только подчеркивали жесткий рельеф лица. Многие женщины находили его божественно красивым, загадочным и мужественным, в упор не замечая обреченного и жестокого одновременно, выражения глаз. Один Григорий знал, что на самом деле грязь и апатия овладели его духом, срослись с внутренним "Я". А то, что внешне он ярок и хорош, его совсем не заботило, он не прикладывал никаких усилий, чтобы поддерживать обаяние, потому как считал, что все это фальшивое, напускное и не заслуживает никакого внимания. По отношению к Марине бессознательное также выстроило своеобразную защиту, – он не мог больше жить ее переживаниями. Сработал тяжелый механизм, медленно, но верно прокручивающий шестеренки и приближающий спасительную дверь в душу к полному смыканию. Осталась лишь небольшая щелочка, сквозь которую можно было обозревать и воспринимать чувства людей, но и те тщательно фильтровались, отбраковывались неприемлемые, а просачивалась в итоге лишь небольшая толика благоприятных и подходящих.