Густой бархатный шелест накатывал на уши, все другие звуки исчезали, и шелест переходил в гул и заполнял собой все. Это было как после взрыва гранаты, когда взрывная волна отбросила в стену, голова вот-вот лопнет от удара, а уши заложило так, что не слышишь даже своих мыслей, но совсем небольно. Каю снилось море, бескрайнее и холодное, накатывавшее на голый кусок скалы неторопливой громадиной. Так он слышал волны, голос моря, сжимаясь на койке от холода, только камень, темное небо и море. Ничего он не видел, да и не мог видеть. Море часто ему снилось, застрявший в памяти кусок одного фильма, который включили по ошибке. Там было море, одинокая скала, ветер и больше ничего.

Поерзав на узкой койке, он перевернулся на другой бок, и море пропало, осталась одна темнота и дребезжащий стук металла об металл. Как Кай ни пытался понять, что это дребезжит, не мог, сон обрывался в тот момент, как он доходил до источника звука. Сны почти всегда были одни и те же: город, роботы и пустота с дребезгом, море снилось очень редко. Каю надоело, и он пошел прочь от дребезга, и что-то не пускало его, толкало обратно. Вдруг он увидел Машу. Она была в черных штанах и красном свитере, коса лежала на груди, на шее фонендоскоп. Она улыбалась, переступая голыми ступнями на холодном полу. Зеленые глаза хитро смотрели на него, она игриво щурилась, слегка злилась, и тогда глаза становились темно-синими с зеленым отливом. Когда Маша сильно злилась, ее глаза темнели и суживались до узких щелок.

– Пора вставать, а то замерзнешь, – прошептала Маша и протянула к нему руки. Кай шагнул к ней, едва коснулся пальцев и тут же проснулся.

– Крепко спишь, – сказал Костя. Он был разведчик, лучший друг с раннего детства, когда они еще жили в другом убежище на Западном шоссе.

Кай приподнялся и устало сел на койку. Спал он на втором ярусе, в других коридорах, где позволял потолок, кровати ставили и в три яруса, их коридор был еще довольно свободным, не больше сорока спальных мест. Откуда-то сильно дуло, будто бы весна решила заглянуть к ним в гости. Кай спал в неурочное время, и попал в период продувки. Он совсем забыл об этом и не стал доставать одеяло из ящика. Личные вещи хранились в громоздком металлическом шкафу с десятками ящиков. Каждый имел свой, закрывали на замок, если кто достанет или смастерит, в основном же закручивали петли на болты. Воровали часто. Иногда Кай возвращался, а в ящике оставалась смена белья, драные носки, тащили все, даже недоеденных тараканов из пайки. Не грабили только разведчиков или спецназ, те воров отлавливали и судили на месте.

– Садись на мою, поговорим, – Костя сел на нижнюю койку, Кай спрыгнул и плюхнулся рядом, после сна его пошатывало. – Держи, погрызем червяков.

Костя протянул галету из червячного фарша, Кай машинально сунул ее в рот и стал рассасывать. Галеты делали очень сухими, чтобы снизить вес, и от этого они казались жутко солеными, до рези во рту. Их делали в соседнем убежище, десять полей отсюда, и обменивали на сушеных и жареных тараканов. Кто и как распределял обязанности, ни Кай, ни Костя не знали, об этом не рассказывали в школе. Велась бойкая торговля, в основном едой и вещами, которые сумеют раздобыть волонтеры или разведчики. Нельзя было торговать лекарствами, если в одном убежище начиналась вспышка инфекции, остальные помогали, как могли, оставляя у себя лишь резервный запас медикаментов. Маша, перед его последней вылазкой, шепнула, что начальники не доложили другим убежищам о холере.

– В общем, слушай. Я был на совещании. Что готовится, не скажу, не все знаю, да и не положено, – начал Костя, Кай понимающе кивнул, галета стала приятно таять во рту, голова прояснялась. – Потом нас убрали, и остались взводные. Так вот, Болт передал, что на тебя бочку катят. Ты там маршрут изменил.

– И что? – удивился Кай. – Действовал по ситуации.

– Да к тебе вопросов нет. Нам по защищенке передали, что тебя другие группы видели. Кай, да мы все за тебя, вот зря к нам не идешь, тогда бы никто и слова не сказал.

– Ты же знаешь, я не могу.

– Знаю, и ты знаешь, что я тебе завидую, – Костя вздохнул. – Не важно. Болт сказал, что там один проговорился, ну этот, из поживших, что ты им игру поломал, теперь не дадут.

– Чего не дадут? – Кай вспомнил этого начальника, маленький лысый старик. Кто-то говорил, что ему семьдесят лет, кто-то считал, что больше. Каю не нравился его взгляд, злой, глаз за бровями не видно, и голос резкий и визгливый.

– Я не знаю, никто не понял. Я тебе сказал, будь осторожнее. Если что, пойдешь к нам. И не спорь, мы все продумали, будешь у нас диспетчером, придется только гранаты таскать.

– Спасибо, Кость. И ребятам передай, вот только я ничего не понял.

– Да не наше дело, понимать. Сам знаешь. И еще, с Машкой не светись.

– Уже знаешь? Быстро.

– Все знают. Там такое врут, но я же знаю, что врут, – Костя сунул в рот галету и замолчал.

– А зачем?

– Что зачем?

– Зачем врать, мы же ничего не нарушаем.

– Честный ты, а поэтому наивный. В основном полощут Машу, а ты жертва. Совратила она тебя. Жди, мозги мыть начнут. Ладно, мне пора, скоро на операцию. Бери мое одеяло, можешь и тут поспать. Потом в ящик сложишь, код ты помнишь?

– Помню. Удачи, Кость, чтобы ни одного разрыва.

– Прорвемся! – Костя хлопнул крепкой рукой Кая по плечу, друзья обнялись, стукнувшись лбами, так они решили прощаться еще в учебке, чтобы обязательно встретиться, чтобы вернуться.

Кай лег на его койку и закутался в одеяло и тут же уснул, надеясь опять увидеть Машу, но снилась одна чернота и металлический лязг.

В процедурном помещении было очень жарко, от паров дезинфектора щипало кожу. Здесь же находилась моечная и стерилизаторы, допотопные бочкообразные камеры. Как ни замазывали щели слесари, при работе из стерилизаторов пробивалась струя пара, поэтому с ними не боялась работать только Маша. Она знала здесь все, каждую мелочь, каждый агрегат, какой у него характер, когда случится отказ, какой стул скоро сломается, а, главное, она помнила наизусть, где и что лежит.