– Ладно, ладно, Модестович, – Полина слишком явно отбиваться не стала, но от поцелуя увернулась. – Ты свои нежности побереги пока, чтобы при людях не выставлять.

– Да где здесь люди? – не унимался Модестович, пытаясь накрепко поцеловать ее в губы.

– А вдруг войдет кто? – Полина поднапряглась и отпихнула его. – Мне сейчас честь свою девичью позорить перед папенькой не резон. Он на меня молится, вот пусть так и будет.

– И что же мне для тебя совершить, чтобы ты к старому другу поласковей сделалась? – зашептал Модестович.

– Есть, есть у меня для тебя задание, – вдруг просияла Полина. – Выполнишь – заплачу, останешься доволен.

– Хорошо, однако, что мать твоя – не княгиня Долгорукая, – покачал головой Модестович. – Та тоже много чего обещала, да выполнила – на грош.

– Э, вспомнил кого! – рассмеялась Полина. – Княгиня вообще головой повредилась окончательно, какой с нее спрос? А я за верность не обижу, только сделай все складно.

– И что за работа? – кивнул Модестович. – Ты сама ненароком не задумала кого порешить?

– Порешить – не порешить, а с дороги убрать кое-кого все же надобно, – Полина вдруг стала совершенно серьезной и понизила голос. – Требуется от одной безумной особы тихо и быстро избавиться. Навсегда!

– Ты что про Марью Алексеевну плохое задумала? – испугался Модестович.

– Вот еще! – махнула рукой Полина. – Она и так плоха, без меня кончится. Тут у нас еще одна невменяемая по постелям вылеживается. Надо бы ее куда подальше пристроить. А потому хочу, чтобы ты мне подсобил...

Полина замолчала и прислушалась – не идет ли кто. Модестович тоже головой завертел – нет ли свидетелей нежелательных, или другой опасности какой. Потом Полина поманила его к себе пальчиком – мол, придвинься поближе, я тебе на ушко важное расскажу. Модестович угодливо поспешил к ней прижаться, и Полина зашептала ему в самое ухо:

– Завтра, когда все на похороны пойдут, приезжай сюда да сделай вот что...

– Владимир Иванович, милый вы наш! – Варвара со слезами бросилась к Корфу, едва он вошел в прихожую. – А я уж и не чаяла свидеться! Думала – все, загиб наш соколик без вины и без времени!

– Что ты, Варя, – растрогался Корф, застывая в ее объятиях. Давно уже он не чувствовал материнского тепла и подобной душевности. – Все в порядке, я жив, свободен, оправдан по всем статьям.

– Слава тебе, Господи! – Варвара, наконец, отпустила его и перекрестилась. – У нас никто не верил, что вы виноваты, барин. Промеж слугами решали – досудились до того, что без барыни Долгорукой тут не обошлось, никак она, коварная, западню устроила.

– Ты о людях плохое в голове не держи, – остановил ее Корф, памятуя о своем обещании, данном князю Петру и Мише – не разглашать истинную причину смерти Андрея. – Мария Алексеевна серьезно больна, а о больных дурного слова не говорят. Пожалей ее и прости по-христиански.

– Да мне до нее и дела нет, – кивнула Варвара, хотя и поняла чутьем: недоговаривает барин, видать, правда или слишком ужасна, или присягой запечатана. – Для нас всех главное – вы вернулись, целый и невредимый, да еще и подчистую. Что теперь делать станете? Может – в баньку и поесть вкусненького? Через пар – все дурное сойдет, а как поедите, – жизнь светлее покажется.

– Хорошо, Варя, – улыбнулся Корф – ему было приятно, что кухарка вдруг обратилась нянькою, и, как в детстве, принялась баловать его. – Бери надо мной руководство, сделаю, как велишь. Может, и правда, все плохое уйдет, а хорошее объявится?..

Когда посвежевший и словно обновленный, в чистой белой рубашке навыпуск Корф появился в столовой, Варвара уже накрыла ему обед – под водочку, чтобы кровь ожила. Кухарка заботливо сама подливала ему супчику куриного да подкладывала кусочек мясной понежней. Служанок спать прогнала, а Никите велела, чтобы в оба смотрел, дабы никто к барину беспокоить не сунулся.

Отобедав, Корф разом почувствовал такую усталость, что Варваре пришлось прислонить его к себе и помочь добраться до спальной. Варвара уложила Владимира, взбив для него подушки повыше и подоткнув одеяло, точно маленькому. А потом села на край постели рядом с ним и запела тихонько что-то протяжное и доброе, как будто убаюкивала, и Владимир быстро и незаметно погрузился в спокойный, ровный сон. Он дышал глубоко и время от времени улыбался. Знать, что-то хорошее увидел, поняла Варвара. Она наклонилась, поцеловала его в лоб и на цыпочках вышла из спальной, осторожно притворив за собой дверь.

Утром Владимир проснулся непривычно бодрым, как будто заново родился. Пережитый сон словно вернул его в детство – Владимир увидел себя маленьким, он играл с мамой в саду на лужайке. Мама качала его на качелях, а он уносился в небесную даль и смеялся, радостно и счастливо, как умеют смеяться лишь дети... Корф вздохнул – время, проведенное в тюрьме, побудило его к размышлениям о своей жизни. И Владимир вдруг открыл для себя, что не правильно жил – не прощал обид, был высокомерен и циничен, не ценил тех, кто любил его, и боялся любить сам. Он гордился своим одиночеством, но, лишь действительно оставшись один, осознал, как тяжела эта ноша. Корф впервые подумал о том, что, если бы судьба дала ему возможность все начать сначала, он непременно воспользовался данным ему шансом.