Черт. Старый спор. Тот самый, что начался у них через пять минут после того, как они впервые занимались любовью.

— Я не из тех, кого хотят пристрелить, — сказал Джо.

— Правда? — Ее голос звенел от живого любопытства. — А из каких?

— Я бизнесмен, просто немного более коррумпированный, чем большинство других. — Он провел руками по ее груди.

— А в газетах тебя постоянно называют гангстером.

— Это потому, что они мало знают. Ты действительно хочешь поговорить об этом?

Она скатилась с него:

— Да.

— Я тебе никогда не лгу.

— Насколько мне известно.

— Совсем, — сказал он тихо.

Она закрыла глаза, снова открыла:

— Хорошо, значит, ты никогда мне не лжешь.

— Хочешь знать, был ли я гангстером? — Он кивнул. — Да, был. Но теперь я консультант.

— У гангстеров.

Он пожал плечами:

— Лет шесть назад один мой друг был врагом общества номер три…

Она порывисто села:

— Вот видишь, об этом я и говорю. Кто еще сказал бы такое: «Мой друг был врагом общества»?

Джо заговорил монотонно:

— Но взять хотя бы его соседа. Тот вышвыривал людей из домов на улицу, потому что они не могли платить по ипотеке. Платить по ипотеке они не могли, потому что все банки в двадцать девятом пытались прокрутить их деньги по-быстрому и все потеряли. И вот люди остались без сбережений и без работы, потому что работодатели и банкиры профукали их сбережения и их дома. Те же люди, которые вышвыривали других людей из домов, тем не менее благополучно процветают. А чем же занимался мой друг? Он жульничал на бегах и продавал наркотики. Фэбээровцы застрелили его, когда он разгружал товар с лодки на пляже Пасс-а-Грилль. А как поживает его сосед? Он купил дом моего друга. На прошлой неделе его фото было в газете, когда твой муж вручал ему награду как почетному гражданину города. В общем, для меня единственная разница между вором и банкиром — университетский диплом.

Она покачала головой:

— Но, Джо, банкиры не стреляют друг в друга на улице.

— Только потому, что они боятся помять свои костюмы, Ванесса. И то, что они творят свои грязные дела на бумаге, не делает их чище.

Она всматривалась в его лицо широко раскрытыми от волнения глазами.

— Ты ведь действительно в это веришь.

— Да, — сказал он. — Верю.

Они оба немного помолчали.

Она перегнулась через него и взяла со столика свои часы:

— Уже много времени.

Он отыскал среди простыней ее лифчик и прочее белье, протянул ей:

— Давай меняться!

Она отдала ему трусы.

Как только она натянула белье и просунула руки в лямки лифчика, ему снова захотелось ее раздеть. И он снова ощутил нелепое желание никогда не покидать этой комнаты.

Она улыбнулась ему.

— Каждый раз, когда мы этим занимаемся, мы все лучше узнаем друг друга.

— Разве это проблема?

— Нет, конечно. И как такая мысль могла прийти в твою хорошенькую головку?

Она захохотала и оглядела кровать:

— Милый, там нигде не видно моей блузки?

Он нашел блузку за креслом.

— И как ты заметила, у нас чертовски здорово получается это дело.

Она забрала у него блузку:

— Угу. Но ты же знаешь, это надоедает.

— Узнавать друг друга или заниматься сексом?

— Ах вот как это теперь называется: узнавать?

Он кивнул.

— Ну, в таком случае и то и другое. И что же будет нас связывать, если вдруг оба этих занятия исчерпают себя? Уж точно не одинаковое воспитание.

— И не общие ценности.

— И не смежная профессия.

— Вот ведь незадача. — Он засмеялся и покачал головой. — Почему мы вообще вместе?

— Я знаю! — Она метнула в него подушку и сбила лампу. — Мы оба чокнутые, Джозеф Коглин! — Она застегнула пуговицы на блузке. — И тебе, кстати, платить за лампу.

Они отыскали ее юбку и его брюки, обулись, улыбаясь друг другу глуповато и несколько смущенно и глядя друг на друга с вожделением. Они никогда не рисковали и не прощались на стоянке, потому последний поцелуй всегда был в дверях. Почти такой же жадный, как первый, которым они обменялись утром, и, когда они наконец оторвались друг от друга, она еще немного постояла с закрытыми глазами, держа руки на ручке двери.

Она открыла глаза, посмотрела на кровать, на старое кресло рядом со старым радиоприемником, на белые занавески, фарфоровую раковину и перевернутую, опрокинутую лампу.

— Люблю эту комнату.

— Я тоже ее люблю, — сказал он.

— Наверное, это самое счастливое… нет, это точно самое счастливое место, где мне доводилось бывать. — Она взяла его руку и поцеловала ладонь. Провела его рукой по своему лицу и по шее. Выпустила его и снова окинула взглядом комнату. — Но не надейся. Когда придет день и папочка скажет: «Ягодка, пора тебе уже подумать о будущем и передать славное имя Слоунов следующему поколению, нарожать детишек, чтобы было кому занять твое место, когда ты уйдешь», — я сделаю ровно то, чего от меня ждут. — Она поглядела на него таким пронзительным взглядом, что им можно было резать бронзу. — Еще как сделаю, сынок, можешь мне поверить.