— У меня не так много имен.

Он наклонился поцеловать ее, потом снова откинулся назад:

— Грасиэла Коглин?

— Si.

Он ответил:

— Буду польщен.

— Вот и хорошо, — отозвалась она. — Я тут купила несколько зданий.

— Ты купила несколько зданий?

Она глянула на него своими карими глазами, невинными, как у оленихи.

— Три. Как это называется — комплекс? Да. Тот комплекс у бывшей фабрики Переса.

— На Палм-авеню?

Она кивнула:

— Я хочу там устроить приют для брошенных жен и их детей.

Джо не удивился. В последнее время Грасиэла мало о чем говорила, кроме этих женщин.

— А что случилось с борьбой за свободу Латинской Америки?

— Я полюбила тебя.

— Ну и что?

— И теперь ты ограничиваешь мою активность.

Он рассмеялся:

— Вот как?

— Ужасно ограничиваешь. — Она улыбнулась. — Эта штука может сработать. Вдруг мы когда-нибудь даже начнем извлекать из нее прибыль? И она станет образцом для остального человечества.

Она грезила земельной реформой, правами крестьян и справедливым распределением богатства. Она по большому счету верила в справедливость — понятие о которой, по твердому убеждению Джо, покинуло этот мир еще на заре его существования.

— Ничего не знаю насчет образца для остального человечества.

— Да почему это не может сработать? — спросила она. — Справедливый мир. — Она стала гнать к нему пенящиеся хлопья, показывая, что серьезна лишь отчасти.

— Ты о мире, где каждый получает что хочет, посиживает, распевает песни и, черт подери, все время улыбается?

Она плеснула пеной ему в лицо:

— Сам знаешь, о чем я. О хорошем мире. Почему он не может таким быть?

— Из-за жадности, — ответил он. Поднял руки, указывая на стены ванной комнаты. — Сама посмотри, как мы живем.

— Но ты много даешь взамен. В прошлом году ты четверть наших денег оставил клинике Гонсалеса.

— Они мне спасли жизнь.

— А в позапрошлом году ты построил библиотеку.

— Чтобы они доставали книги, которые мне нравятся.

— Но все они на испанском.

— А как я, по-твоему, выучил язык?

Она уперлась ногой ему в плечо и почесала стопу о его волосы. Она не убирала ногу, и он поцеловал ее и обнаружил, что, как часто бывало в такие вот моменты, он испытывает чувство полнейшего покоя. Такое, казалось ему, вряд ли возможно даже в раю. В раю нет ничего подобного ее голосу в его ушах, ее дружбе в его душе, ее стопе у него на плече.

— Мы можем делать добро, — произнесла она, глядя на него сверху вниз.

— Мы и делаем, — отозвался он.

— После того, как сделали столько зла, — негромко добавила она.

Она посмотрела на пузырьки пены под своей грудью. Она уходила в себя, она отстранялась от происходящего, от этой ванны. Вот-вот потянется за полотенцем.

— Эй, — окликнул он ее.

Веки ее поднялись.

— Мы не такие уж плохие, — заметил он. — Может, и не такие хорошие, не знаю. Но я знаю, что все мы боимся.

— Кто боится? — спросила она.

— А кто — нет? Весь мир боится. Мы сами себе говорим, что верим в того или другого бога, в тот или другой загробный мир. Может, так и есть, но при этом мы все думаем одно и то же: «А если мы ошибаемся? Вдруг, кроме этого, ничего нет? А тогда, черт подери, я лучше отгрохаю себе здоровенный домище, куплю здоровенное авто, и целую кучу шикарных булавок для галстука, и трость с перламутровой ручкой, и…»

Она уже смеялась.

— «И унитаз, который мне моет задницу, да еще и подмышки в придачу. Потому что мне такой необходим». — Он сам фыркал, но эти смешки уходили в пену. — Но я все-таки верю в Бога. Так, для безопасности. И еще я верю в жадность. Тоже для безопасности.

— И в этом все дело? В том, что мы боимся?

— Не знаю, только ли в этом, — ответил он. — Я только знаю, что мы боимся.

Надев себе на шею кольцо пены, точно шарф, она кивнула:

— Я хочу, чтобы мы жили не напрасно.

— Знаю, что хочешь. Вот, к примеру, ты хочешь спасать этих женщин и их детишек. И хорошо. Ты молодец. Но нехорошие люди не захотят, чтобы эти женщины вырвались у них из когтей. И попытаются их удержать.

— Я это знаю, — сказала она певучим голосом, показывая: наивно считать, будто она этого не понимает. — Вот почему мне понадобится парочка твоих ребят.

— Парочка?

— Ну, для начала четверо. Только вот что, mi amado… [130] — Она улыбнулась ему. — Мне нужны самые крутые из всех, какие у тебя есть.