Джо поискал в его лице признаки бахвальства, гордости или преувеличивания своих достоинств: он уже понял, что таковы обычные слабости всех этих «людей, которые сами себя сделали».

Но он прочел в этом лице только спокойную решимость и силу духа.

Что ж, решил он, не следует недооценивать полицейского начальника Фиггиса.

— Я не сделаю такой ошибки, — пообещал Джо.

Фиггис протянул ему руку, и Джо пожал ее.

— Спасибо, что зашли. Будьте осторожней на солнце. — Лицо Фиггиса на мгновение стало веселым. — Ваша кожа может легко обгореть.

— Приятно было познакомиться, господин начальник полиции.

Джо прошел к двери. Дион открыл ее перед ним. За порогом стояла запыхавшаяся юная девушка, вся — воплощение энергии. Та самая дочь со всех этих фотографий, прекрасная и рыжеволосая, с золотисто-розовой кожей, настолько безупречной, что она, казалось, сама источает мягкий солнечный свет. Джо решил, что ей лет семнадцать. От ее красоты у него перехватило дыхание, слова замерли на губах, он сумел лишь пробормотать: «Мисс…» Но эта красота была не из тех, что возбуждали в нем плотское желание. В ней было нечто более чистое. Красота дочери Ирвинга Фиггиса, шефа полиции, была не такой, которую хочется присвоить: ей хотелось поклоняться.

— Отец, — проговорила она, — прошу прощения. Я думала, ты один.

— Ничего страшного, Лоретта. Эти господа уже уходят. Поздоровайся, — напомнил он.

— Да, отец, прости. — Она повернулась и сделала легкий реверанс Джо и Диону. — Мисс Лоретта Фиггис, к вашим услугам.

— Я Джо Коглин, мисс Лоретта. Приятно познакомиться.

Когда Джо чуть качнул головой, он ощутил совершенно непонятный порыв — ему захотелось опуститься на колени. Это оставалось в нем до вечера: мысль о том, какая она нежная и чистая. И о том, как тяжело, наверное, быть отцом такого хрупкого существа.

Этим же вечером, позже, они ужинали в «Ведадо тропикале» за столом, расположенным справа от сцены, что давало им возможность отлично видеть и танцовщиц, и музыкантов. Было еще рано, и этот маленький оркестр — барабанщик, пианист, трубач и тромбонист — играл энергично, однако еще не во всю мощь. На танцовщицах не было ничего, кроме крохотных платьиц, прозрачных, как лед, в тон их головным уборам. На нескольких красовались ленты для волос, усыпанные блестками, с плюмажами, вздымающимися над серединой лба. Другие носили на голове серебристые сетки с розетками из матового бисера и такой же каймой. Они танцевали, положив одну руку на бедро, а другую подняв в воздух или указывая куда-то в зал, на зрителей. Они демонстрировали ужинающим достаточное количество нагой плоти, чтобы не оскорбить дам и при этом гарантировать, что их мужья сюда вернутся, попозже.

Джо спросил у Диона, лучший ли это ужин в городе.

Дион улыбнулся через полную вилку lechon asado [111] с жареной юккой:

— Лучший в стране.

Джо улыбнулся в ответ:

— Я бы тоже сказал — неплохой.

Он заказал ropa vieja [112] с черной фасолью и желтым рисом. Съел все подчистую и пожалел, что порция недостаточно велика.

Подошедший метрдотель сообщил, что кофе ожидает их вместе с хозяевами заведения. Джо и Дион последовали за ним, шагая по полу, выложенному белой плиткой, миновали сцену и проникли за занавес темного бархата. Затем они прошли по целому коридору, отделанному вишнево-красным дубом, какой идет на ромовые бочки, и Джо невольно задумался: не доставили ли несколько сотен таких бочек через Мексиканский залив специально для отделки этого коридора? На самом деле их понадобилось бы гораздо больше: оказалось, что и кабинет отделан тем же деревом.

Внутри было прохладно благодаря полу из темного камня и металлическим вентиляторам, свисающим с потолочных балок, поскрипывающим и позвякивающим. Полоски мощных жалюзи медового цвета были открыты, впуская вечер и неумолчное потрескивание стрекоз.

Эстебан Суарес оказался стройным человеком с гладкой кожей цвета слабого чая. Светло-желтые глаза напоминали кошачьи, а волосы, зализанные со лба назад, совпадали по цвету с темным ромом в бутылке на его столике. На нем был смокинг с черным шелковым галстуком-бабочкой. Он приблизился к ним с ослепительной улыбкой и крепко пожал им руки. Затем он провел их к высоким креслам, расставленным вокруг медного столика. На столике расположились четыре крошечные чашечки кубинского кофе, четыре стакана с водой и бутылка «Бочкового рома Суареса» в плетеной корзинке.

Ивелия, сестра Эстебана, поднялась со своего места и протянула руку. В ответ Джо поклонился, взял ее кисть и слегка коснулся ее губами. Рука пахла имбирем и опилками. Ивелия была гораздо старше брата, кожа туго обтягивала ее лошадиную челюсть, острые скулы и выпуклый лоб. Толстые сросшиеся брови шевелились, словно гусеница-шелкопряд, широко расставленные глаза были выпучены.

— Как вам понравилась еда? — осведомился Эстебан, когда они уселись.

— Превосходная, — откликнулся Джо. — Благодарю вас.

Эстебан наполнил их рюмки ромом и поднял свою:

— За плодотворное сотрудничество.

Они выпили. Джо поразился: до чего богатый вкус и при этом никакой терпкости. Вот какой вкус должен быть у напитка, когда у тебя на перегонку больше часа и больше недели на брожение. Бог ты мой!

— Исключительная вещь.

— Пятнадцатилетний, — пояснил Эстебан. — Я никогда не принимал давнишнего испанского постулата, что лучше всего светлый ром. — Он покачал головой, осуждая этот предрассудок. — Но мы, кубинцы, конечно же приняли его на вооружение, ибо всегда были убеждены, что светлое — волосы, кожа, глаза — всегда лучше.