В четверг вечером, зная, что Дымарь в хижине у своей бабы, а его люди торчат поблизости, Лютер в сумерках пересек Адмирал-стрит и проник в дверь шустрей, чем когда-либо крал бейсбольную базу. Перед ним было несколько ступенек, приведших его к еще одной двери, тоже запертой. Личинка замка тут оказалась другая, и он провозился с ней минуты две. Потом дверь, щелкнув, открылась, и вот он уже внутри. Он присел на корточки и внимательно смотрел на пол, пока не заметил длинный черный волос, лежащий на пороге. Поднял, прижал к замку и закрыл дверь, чтоб волос торчал из щели, как оно, видно, и было задумано.

Сегодня утром он выкупался в реке; зубы у него стучали от холода, пока он натирал хозяйственным мылом каждый дюйм своего провонявшего тела. Потом вытащил из сумки новую одежду, которую купил еще в Ист-Сент-Луисе. Натянул. Сейчас он похвалил себя за сообразительность: квартирка у Дымаря была такая же опрятная, как его наряд. Безупречная. И пустая. Стены голые, в гостиной на полу одинокий коврик. На журнальном столике ничего нет, а «виктрола» стоит без единой пылинки, без малейшего пятнышка грязи.

В коридоре Лютер обнаружил стенной шкаф. Несколько пальто, в которых на этой неделе он видел Дымаря, аккуратненько висели на деревянных плечиках. Пустые плечики терпеливо поджидали появления голубого плаща-пыльника с кожаным воротником — сегодня Дымарь вышел в нем. Лютер забрался внутрь, закрыл дверцу и стал ждать.

На это ожидание ушел час, хотя казалось — целых пять. Он услыхал на лестнице шаги четырех пар ног и вынул часы, но в темноте не разглядел, сколько времени, так что спрятал их обратно в жилет и поймал себя на том, что затаил дыхание. Он медленно выдохнул: в замке поворачивался ключ. Дверь открылась. Мужской голос:

— Все в норме, мистер Поулсон?

— В норме, Рыжий. До встречи утром.

— Хорошо, сэр.

Дверь захлопнулась, и Лютер поднял пистолет, и на какое-то жуткое мгновение его вдруг захлестнул ужас, желание зажмуриться, протиснуться мимо Дымаря и удрать.

Поздно. Дымарь сразу же направился к шкафу, дверца открылась, и Лютеру ничего не оставалось, кроме как ткнуть дулом в самый кончик его носа:

— Пикнешь — пристрелю на месте.

Дымарь поднял руки, он еще не снял пыльник.

— Назад. Еще. Руки выше.

Лютер выбрался из шкафа в коридор.

Глаза Дымаря сузились.

— Ты, Деревня?

Лютер кивнул.

— Малость переменился. С такой бородой нипочем бы тебя не признал на улице.

— Ты и не признал.

Дымарь слегка вздернул брови.

— На кухню, — велел Лютер. — Ты первый. Руки за голову. Пальцы заплести.

Дымарь подчинился, двинулся по коридору, вошел в кухню. Там был столик, накрытый скатертью в красно-белую клетку, два стула. Лютер указал Дымарю на один, сам сел напротив.

— Руки можешь с головы снять. Просто на стол положи.

Дымарь расцепил пальцы, опустил ладони на стол.

— Старик Байрон тебе передал?

— Он говорил, ты вынес им витрину.

— А что я приду за тобой, говорил?

— Да, что-то такое было.

— Так вот зачем тебе эти три телохранителя?

— Да, — отозвался Дымарь, — и еще из-за конкурентов по бизнесу, они слишком вспыльчивые.

Лютер сунул руку в карман пальто и вытащил коричневый бумажный пакет. Положил на стол. Увидел, как Дымарь уставился на эту штуку. Пускай себе покамест гадает, что это.

— Что ты думаешь о Чикаго? — спросил Лютер.

— Про беспорядки?

Лютер кивнул.

— Думаю, чертовски жаль, что порешили всего пятнадцать белых.

— А про Вашингтон?

— Ты куда клонишь?

— Уж побалуйте меня ответом, мистер Поулсон.

— Вашингтон? Да то же самое. Но зря ниггеры не отбивались. У тех, в Чикаго, духу хватило.

— В своих путешествиях я проезжал через Ист-Сент-Луис. Два раза.

— Да? И что там?

— Один пепел, — ответил Лютер.

Дымарь слегка побарабанил пальцами по столу.

— Ты ведь не убивать меня пришел, а?

— Не-а, не убивать. — Лютер щелкнул по пакету, и из него вылезла пачка денег, туго перетянутая красной резинкой. — Тут тысяча долларов. Половина того, что я тебе, по моим прикидкам, должен.

— За то, что ты меня не прикончишь?

Лютер покачал головой. Опустил пистолет, положил на стол и толкнул его по скатерти вперед. Откинулся на спинку стула.

— За то, что ты не прикончишь меня.