из наших или не поймали». Понятно тебе? Теперь давай все узнаем и скажем Конуре, можно ему выходить или пусть еще сидит у Игната. А Федька все мне: «Видишь, мой батька какой!» А про винтовки он тоже ничего не знает.

— Как же нам быть теперь?—заволновалась Нюра.

— А ты не дрожи. Ты аж побелела!

— А если Ольку схватили? А если Степу? А если Тараса и Сеню? Побежим к бабке Акимовне!

— Нельзя, Нюрка. Не так надо. Иди в школу. Атаман, наверное, уже всё знает, и Костик знает. Лелька и Райка придут и начнут хвалиться, а ты слушай, а сама в книжку гляди. А может, еще кто из девочек знает, а я на базар пойду, там хоть и набрешут, а все-таки что-нибудь и узнаю. И тетка твоя с базара вернется—ты слушай, что она расскажет.

Нюра задумалась.

— Я боюсь, Федька чего-нибудь наболтает. Он такой, как телок. Сейчас же Скубецкому все доложит.

— Нет. Отец ему сказал, чтоб язык крепко держал...

Едва Нюра вернулась в хату, как пришла с базара тетка.

— Кого-то ловили ночью,—еще не успев скинуть с себя кожух, сказала она.—В гарнизоне оружие пропало. Часового связали, в рот тряпку запихали и унесли не знаю сколько—не то десять, не то двести винтовок. Разное говорят люди. Костик бесится. Юрченко чуть часового не застрелил. Посадили того часового, судить будут. Пропал человек!

— А кто же это оружие унес?—спросила Нюра и зевнула, чтобы показаться равнодушной.

— Не выспалась?—сердито пробурчала тетка.—Легла с петухами, и все тебе мало.

— Да ночью не спалось...

— Больше б работала, так и спалось бы. Принеси соломы. Чего до сих пор печь не затопила? Человека сгубили и попрятались, как мыши...

Нюра насторожилась.

— Разве никого не поймали?

—? Поймаешь их, дьяволов...

И сразу отлегло от сердца. Не утерпела и, как маленькая, вприпрыжку, помчалась за соломой. «Эх, Дашки не видно! Обрадовала бы ее!» Вернулась, затопила печь, умылась, наскоро поела и побежала в школу. Даша была права: там Нюра сразу же узнала новости. Однако, и Леля, и Рая помалкивали. Нюра поняла, что это им дома наказали молчать.

В общем в школе Нюра не узнала больше того, что успела узнать от тетки. Из рассказов же девочек поняла, что, видимо, никто из ее друзей не схвачен. Одного она только не знала: что часовым стоял в ту ночь молодой казак Кузьма.

XLVI

Кузьма долго добивался доверия сотника Юрченко и делал это неспроста. Еще недавно он говорил ему с глазу на глаз:

— Ваше благородие, дозвольте мне быть вашим ординарцем... Вы же видите, як я стараюсь.

Юрченко ему тогда ответил:

— Видеть-то вижу, да ты мало злой. Мне не такого человека надо.

На другой же день Кузьма вымазал шашку куриной кровью и нарочно на глазах у Юрченко тщательно оттирал ее.

— Что это?—спросил Юрченко.

Кузьма притворился смущенным.

— Так... Ничего... ржа...

— Разве и ты вчера на глинищах был?—удивился Юрченко.

Вчера он приказал взводу зарубить за станицей схваченных у лимана двух казаков-большевиков. Кузьма промолчал, а потом сказал, не подымая глаз:

— А вы говорите, что я не злой.

Юрченко покосился на него, на шашку, ничего не ответил, но отошел—видимо, довольный.

Час спустя вахмистр сказал Кузьме:

— Их благородие тебя хвалит.

— За что?—насторожился тот.

— А бис его знае за що. Слышал я, как вин господину полковнику говорил: «Надежный казак». Тилько, по-моему, зря он тебя хвалит. Не туда твои очи глядят.

– — А ты знаешь, куда они глядят?

— Не знал бы—не говорил...

Вахмистр пробурчал еще что-то и отошел в сторону. Он был из той же станицы, что и Кузьма. Помнил, хорошо помнил вахмистр двух его старших братьев—Илью и Гаврилу, ушедших с красными партизанами. Помнил кое-что и Кузьма: сожженную отцовскую хату, растащенный скарб, избитых плетьми и шомполами невесток. Вставала в его памяти и большая хата вахмистра, окруженная тополями, и сарай с молотилками да косилками, и амбар под железной крышей; помнил и его самого, ходившего в станичных писарях. Не один кровный рубль тружеников-казаков прилип к его красной и потной ладони. Помнил Кузьма и страшную перекладину во дворе станичного правления, на которой тихо покачивался друг его раннего детства, чернобровый казачок Ивась. Сам вахмистр тянул за веревку, а потом, подбо-ченясь и скаля гнилые зубы, лихо оглядывал свою жертву. Помнили вахмистра и еще кое-кто из его одностаничников, силой загнанных в отряд сотника Юрченко...

И вот в ту ночь, когда комсомольцы готовились похитить оружие, на часах возле амбара, темневшего в глубине двора, стоял Кузьма. Он зорко следил и чутко слушал... А когда из-за

плетня донесся до него еле уловимый шорох, он понял, что это крадется Степа и, быстро сломав на дверях печать, открыл замок уже давно подобранным ключом. Десять винтовок и ящик с патронами стояли тут же за дверью. Он бесшумно вынес их и осторожно два раза кашлянул. Из темноты выплыла укутанная в башлык фигура, за ней другая—пониже, в черном платке на голове. Винтовки и патроны, в том числе и винтовка-самого Кузьмы, моментально исчезли. Минуту спустя Степа вернулся один. Кузьма быстро прикрыл дверь амбара, навесил на одно ушко замок, а ключ отдал Степе.

— Теперь вяжи,—прошептал он и, вынув из кармана тряпку, всунул ее себе в рот. Степа работал проворно. Когда рот был завязан, Кузьма повернулся к Степе спиной, но прежде чем тот начал вязать ему руки, выхватил кинжал и с силой ударил им себе в плечо. Степа чуть не вскрикнул от неожиданности и испуга. Ведь это в их план не входило. Кузьма, бросив окровавленный кинжал, лег прямо на снег, лицом вниз. Принесенной с собой веревкой Степа быстро вязал ему руки, а сам, склонившись к уху, шептал:

— Что ты сделал с собой? Может, уйдем вместе? Как же я тебя брошу?