Я поневоле согласился.

– Только представьте! Поступает человек дурно, и тут же одна гигантская рука хватает его покрепче, а другая хлещет и хлещет кнутом, пока человек не обезумеет от боли...
– Плетка в ее руке со зловещим свистом рассекла воздух.
– Это подействует на людишек почище заумных нравоучений.

– Ты сегодня чересчур кровожадна, Кейт, - заметил мой друг.

– Ну что ты, Джек, - рассмеялась она.
– Я всего лишь предлагаю мистеру Армитейжу поразмыслить над моей идеей на досуге.

Тут они принялись вспоминать о днях, проведенных в абердинской глуши, а я смог наконец рассмотреть миссис Мертон, которая во время нашей краткой беседы не проронила ни слова. Старушка была престранная. Прежде всего, в ней поражала совершенная блеклость, полное отсутствие иных тонов: абсолютно седые волосы, бледное лицо, бескровные губы. Даже глаза голубели слабо, не в силах оживить общей мертвенной бледности, которой вполне подстать было и серое шелковое платье. На лице ее отпечаталось какое-то особое выражение, но определить его я пока затруднялся.

Она сидела с работой, плела какие-то старомодные кружева, и от движения рук ее платье шуршало сухо и печально, точно листья в осеннем саду. От нее веяло чем-то скорбным, гнетущим. Придвинувшись вместе со стулом поближе, я спросил, нравится ли ей в Эдинбурге, и как долго она здесь прожила.

Поняв, что я обращаюсь к ней, старушка вздрогнула и взглянула на меня с испугом. Я вдруг понял, что за выражение не сходило с ее лица, какое чувство постоянно владело ею - страх. Жуткий, всепоглощающий страх. Он отпечатался на лице старушки явственно - я мог бы поклясться, что когда-то она испугалась так сильно, что не знала с тех пор иных, кроме страха, чувств.

– Да, мне тут нравится, - ответила она тихо и робко.
– Мы пробыли долго, то есть не очень долго... Мы вообще постоянно ездим, - неуверенно добавила она, словно боясь выдать какую-то тайну.

– Вы ведь, насколько я понимаю, родом из Шотландии?
– спросил я.

– Нет, то есть - не вполне. У нас вообще нет родины. Мы, знаете ли, космополиты.
– Она оглянулась на стоявшую у окна мисс Норткот, но влюбленные были поглощены друг другом. И тут старушка неожиданно наклонилась ко мне и чрезвычайно серьезно шепнула:

– Пожалуйста, не говорите со мной больше. Она этого не любит. Я еще поплачусь за наш разговор. Пожалуйста... Я хотел было выяснить причину столь непонятной просьбы, но увидев, что я снова собираюсь к ней обратиться, старушка поднялась и неспешно вышла из комнаты. Разговор за моей спиной тут же оборвался, и я почувствовал на себе пронзительный взгляд серых глаз.

– Простите тетушку, мистер Армитейж, - произнесла мисс Норткот.
– Она у меня со странностями и к тому же быстро утомляется. Взгляните лучше на мой альбом.

И мы принялись рассматривать фотографии. Ни мать, ни отца мисс Норткот не отличала та особая печать, которая лежала на челе их дочери. Зато мое внимание привлек один старый дагерротип - лицо весьма красивого мужчины лет сорока. Чисто выбритый, тяжелый, властный подбородок, резко очерченные упрямые губы... Безупречную внешность портили лишь чересчур глубоко посаженные глаза и по-змеиному уплощенный лоб. Я, не удержавшись, воскликнул:

– Вот ваш истинный предок, мисс Норткот.

– Вы полагаете?
– Она вздернула брови.
– Боюсь, это сомнительный комплимент. Дядю Энтони в нашей семье ни в грош не ставили.

– Неужели? Что ж, простите великодушно.

– Извиняться тут вовсе не за что. Я-то уверена, что все мои родственнички, вместе взятые, и мизинца его не стоят. Он был офицером в Сорок первом полку и погиб на Персидской войне. Так что умер он, во всяком случае, вполне достойно.

– Вот о какой смерти можно мечтать!
– сверкнул глазами Каулз.
– Жаль, что я выбрал никому не нужные градусники и клизмы и не пошеШно стопам отца. Лучшая смерть - в бою.

– Бог с тобой, Джек, тебе еще очень далеко до смерти, - сказала она, нежно взяв его за руку.

Я положительно не мог в ней разобраться. Смесь мужской решительности и женской слабости да еще нечто совершенно свое, особое, какая-то загадка... Потому я и затруднился ответить, когда Каулз по дороге домой задал вполне естественный вопрос:

– Ну, что ты о ней думаешь?

– Что она удивительно красива, - ответил я уклончиво.

– Разумеется!
– вспылил мой друг.
– Но это ты знал и прежде.

– Кроме того, она очень умна, - продолжил я.

Баррингтон Каулз промолчал, а потом внезапно спросил: