Ни у кого и мысли не возникло, подумала я, что я могла родить не от мужа. Меня так и тянуло спросить, не были ли все мои холопки свидетельницами моих брачных отношений, но я понимала, что до такой степени обеспамятить боярыня Головина не могла.

Наконец Наталья ушла, и я слышала, как она зычно распоряжается. И она, и Марья, получив статус официальных кормилиц и нянек при боярышне и ее молочном братце, разошлись вовсю, но мне их отношение к прочим пока не мешало. Я выждала пару минут, убедилась, что заходить в опочивальню никто не планирует, и подошла к печи.

Если я поняла правильно: голоса могли слышать и раньше, но привыкли к ним, как я привыкла к звону трамваев, гудкам машин и звукам стройки. Для меня — когда-то, боже мой, тысячу лет назад! — это был фон обычной жизни. Я не просыпалась от рева мотоцикла и даже вбивания свай, когда у строителей горели все сроки сдачи станции метро и они работали по ночам, точно так же и бабы мои не проснулись, когда голоса стали громче.

Я опустилась на колени, закатала рукав. Платье бесило, меня подмывало обрезать надоевшие рукава, но я не знала, как объяснить это тем же падчерицам. Надевать платье подобное тем, в которых щеголяли придворные дамы, я не собиралась тоже — весьма вероятно, больше я уже не рожу, но ходить постоянно простуженной и мерзнуть я не хотела категорически.

Печь не была раскаленной и даже горячей, но до конца она не остывала никогда. Я понятия не имела, что в ней есть — воздуховоды, какие-то трубы, но начала осторожно ощупывать каждый выступ. То, что я ищу, не должно сгореть и явно не должно мешать дыму выходить куда ему нужно. Нет, ничего, пусто, ищу еще?

В печи оказалось множество мест, куда можно спрятать всякое разное. Только спрятать ли или позже достать? Кто-то принес мне эту вещь, потому что знал — рано или поздно ее отсутствие на прежнем месте заметят, — и принес для того, чтобы ее нашли в моей опочивальне. Пимен? Вряд ли, он настоял, чтобы светлейший и дьяк наведались в мои покои, но не подсказал им место, где лежит такая важная… для следствия… улика… есть!

Возможно, это было отверстие, которое не было необходимым для нормального функционирования печи, и никто, совершенно никто ничего не обнаружил. Прислушиваясь к звукам извне, я закатала второй рукав и начала вытаскивать шкатулку из тайника. Лязгнула заслонка, шкатулка была довольно тяжелой, камни, украшавшие ее, кое-где поплавились, а еще она оказалась пуста.

Я запихнула разочарование куда подальше. Что мне сделать? Оставить ее на том же месте? Видимо, да. Если ее не нашли при обыске, стало быть, тайник надежен, а шкатулка имеет значение. Плюс: я могу слышать тех, кто что-то замышляет против меня и моего сына, и шкатулка при этом не мешает нормальному отведению воздуха.

Как она пропала? Кто-то вынес ее в тот момент, когда мой муж был мертв, а я лежала в беспамятстве. И, насколько я могу полагать, в опочивальню она попала не сразу, потому что встреться кто на пути тому, кто ее нес, вопросов не избежать. Ее могли вначале припрятать в той же трапезной? Легко, там полно мест, спусти пониже красную — черт бы ее побрал — ткань, и никто ничего не увидит. Но ночью шкатулка уже заняла свое место в печном тайнике…

Я покачала головой. Я только что родила здорового крепкого мальчика, у меня огромное хозяйство на руках, планы на это хозяйство, меня едва не оттащили в объятья к палачу, но не оттащили же, можно выдохнуть хотя бы на время, — так каких же мор вместо того, чтобы всем этим заниматься, я пытаюсь понять, кто убил человека, которого прежняя я очень любила, а нынешняя — даже не знала?

Прежде чем убрать шкатулку, я осмотрела ее. Следы, она оставила чернильные следы. Есть! Чернильные пятна, и если я досконально обследую трапезную, я пойму, где шкатулку прятали до того, как она попала ко мне.

Я еле успела скрыть следы своего любительского розыска, отряхнуть руки и платье и вернуться к детям, как вошла Наталья.

— Ай, матушка, баб собрали, Пимен сейчас что велено ему принесет.

Глаза ее горели любопытством. Отлично, Наталье должно понравиться, а ей я отводила в реализации моей идеи немаловажную роль.

Отеки у меня прошли, а я взяла и нашла в этом минус: вместо удобных «портяночек» мне предстояло носить туфли-мюли, то, что я всегда считала сущим издевательством. Что в прошлой жизни, что в этой они неизменно слетали с ноги, при ходьбе громко шлепали, и если в опочивальне я плевала на приличия и ходила босиком, то в светлицу босая выходить я не собиралась: там было намного холоднее — в разы. Не носила я в опочивальне и кику; после родов Наталья торжественно приволокла мне настолько грандиозное нечто, что при виде этого произведения искусства захотелось в голос заорать.

— Как же, матушка, — обиженно заявила Наталья, — ты теперь голова дому всему?

Подобный венец — иначе не назвать — я видела в музеях и на картинах как убор женщины «самостоятельной», но вот сколько было таких? Единицы, когда ни брата, ни свата, ни дядьки, ни мужа, один наследник — и тот в колыбели. И снова мне повезло?

Больше похожая на папскую тиару и такая же, вероятно, тяжелая, монструозная кика до сегодняшнего дня лежала в опочивальне немым упреком. Сейчас я надела ее, как нельзя кстати был образ «владычицы». Шея отозвалась спазмом, в висках закололо, я вспомнила движения против ношения лифчика — как будто кто заставлял! — и обреченно вздохнула. Вот это сокровище, псевдоборцы за «свободу женского тела», не хотите примерить? Килограмм пять золота, жемчуга и драгоценных камней. И самым раздражающим был даже не вес, а жемчужная бахрома, падавшая на лоб и мешавшая видеть.