Незаметно утро подобралось. Среди заголубевших снегов там и здесь выступили избы. Улиц в Сияне нет. Домишки разбросаны. Кому где понравилось, кто какой овражек, ручей облюбовал, тот там и построился. Но кажущаяся хаотичность не портит села, наоборот, оно выглядит раскинувшимся широко, в нем просторно, есть место для огородов, палисадников, сараев, кладовок. Кладовки тут строены по-таежному - на столбах, как на сваях. От зверья, от мышей на столбах старые чугуны, старые эмалированные тазы приспособлены. Если мышь и доберется по столбу до верха, то с чугунка или таза, одетого на столб - сваю, мышь соскользнет. Не попасть ей в сарай за поживой. А тут как раз все самое ценное - кабаньи, козьи, медвежьи туши, юкола - вяленая рыба, балыки кеты, симы и нерки. Тут то, без чего ни один дом сутки прожить не может. Если на месяц, на два магазин в селе закроется, никто не пропадет: юкола есть, кабанье мясо тоже не переводится. Мунов и сам живет по тем же законам, никаких излишеств в его доме нет, хотя он и председатель артели. К тому же он коммунист с давних времен партизанской войны. А коммунисту и совсем не положено перед остальными людьми выскакивать.

Дома жена уже хлопотала у плиты. И старуха мать ее сидела на низенькой скамеечке с дымящейся трубочкой во рту, катала в руках катыши из белого теста. Она скатает катышек и в кастрюлю его - под пар.

– Дай-ка чего-нибудь пожевать, - сказал Мунов жене.

– Сейчас будет хлеб, - сказала старуха.
– Вчера не купили. Это все из-за кино вашего.

– Где это ты пропадал?
– спросила жена.

– Лянсо Кукченка встретил.

– Воротился, с Серафимой? Поживу хорошую, поди, привез.

– Куда же денешь ее, Серафиму, - сказал Мунов со смешком.
– Полные нарты добра приволок.

– О-о! Ну теперь им хватит на жизнь, - сказала старуха с завистью и пустила разок-другой дым из трубочки на длинном тоненьком черенке. Молодец Лянсо. Он ведь нам родственником приходится. Ты знаешь это, Иван?

– Знаю, знаю, - проворчал Мунов с недовольством. Он прошел в большую комнату, заставленную ящиками с цветами. Цветов в доме много - фикусы, девичьи сережки, даже пальма растет. Это все жениных рук пестуны. В комнате от них весело, будто отсюда и не уходило лето. Мунов сел за стол, и жена подала ему полную миску картошки с тушеным мясом. От мяса исходил запашок, как от острого сыра. В этом-то и есть весь смак. Мунов принюхался к блюду и, как острогу в рыбину, с тем же наслаждением вонзил в жаркое вилку.

...В конторе к этому часу полно народа. Тут ведь так - надо не надо все в контору лезут, как в клуб за новостями - кто приехал, да что привез, да скоро ли самолет с почтой навестит, какие новые киноленты ожидаются, да в которой-то избе ночью вроде бы бубен постукивал. Все отлично знают в которой. Этот вопрос задан, между прочим, вскользь, для подогрева беседы.

В кабинетике у Мунова с угла на угол, как флажки праздничные, меховые гирлянды соболей. Он и сидит под этим драгоценным мехом. Тут, наверное, на тысячи богатства. Все, кто заходит в кабинет к Мунову, нагибают голову перед гирляндочками, точно в преклонении перед трудом охотников. А другой зайдет и увидит своих, вспомнит, расскажет, как он гонялся за тем вон "подлецом". "Уж он хитрил, хитрил, - смеется рассказчик, - а попал-таки в мои руки". Мунов слушает такие рассказы с удовольствием, глаз не спустит с рассказчика, и удивительно ярко все видится ему, как и что там в тайге происходило.

Еще по пути сюда, повстречавшись с ребятишками, Мунов сказал им:

– Ну, который из вас побойчее на ногу? Позовите ко мне Тайхея Кинчуга. Небось дрыхнет еще!.. Поднимайте его за ноги.

Теперь он ждал его, Тайхея Кинчугу, поглядывая то на дверь, а то в окошко за спиной. Как и предполагал Мунов, Тайхей прибежал заспанный. Черная шевелюра его еле умещалась под кепкой. На нем лыжные шаровары и удыгейские ботинки с острым загнутым носочком, на плечах внакидку ватник.

– Вы меня звали, Иван Петрович?

– Так точно. Садись-ка на минутку.

Тайхей осторожно опустился на скамейку. Раскосые темные глаза его искали на лице Мунова ответ, зачем он позван. Но он делал вид, что ничего его не интересует, и старался подчеркнуть свою беспечность. Мунову была противна напускная дурашливость парня.

– Вот что, Тайхей, завтра мы с тобой отправимся в Олон. А там еще чуть подальше - в Красный Яр поедем. Я тебя там оставлю лес валить.

– А почему меня? В поселке без меня народу много.

– Да я знаю... В поселке народу хватает. Я хочу, чтобы ты маленько охладился.

– Почему охладился, товарищ Мунов? У меня температуры нет.

– Ты со мной не спорь, - твердо сказал Мунов.
– Ты что, хочешь нас оставить без медицинской помощи? Чего ты девчонке по ночам спать не даешь? Как дятел, до утра ей в окно тюкаешь. Она послушает, послушает и сбежит. В нашу даль потом не скоро человека доищешься. Так любовь не завоевывают, сердясь, сказал Мунов, - измором. Что, ты забыл, как девчат обхаживают?!

И Тайхей совершенно переменился, обмяк, запечалился.

– Изюбры еще не так кричат, - вдруг выпалил он, не найдя, что другое ответить Мунову.

– Вон что, значит, ты в изюбра играешь. Так они бьются между собой. Это ты тоже должен знать. Вот я старый изюбр, а ты молодой. И мы с тобой схватились. И я тебе говорю - не смей трогать фельдшерку. Не смей у нее под окнами стоять, в двери скрестись, иначе я об тебя хорошую палку обломаю.

– Не я, так другие будут. Она всем ребятам нравится.

– Вот и пусть она выбирает, который из вас ей по душе. Короче говоря, приказ мой остается в силе - завтра мы с тобой едем в Олон. Запасись продуктами, там придется пожить. Все, Тайхей, ступай.