– К королю, везите меня к королю! – продолжала просить она замолчавших стражников. – Вы не смеете так поступать с королевой Англии! – кричала она, заливаясь слезами, забыв, как совсем недавно праздновала победу над униженной Екатериной.

Две недели в башне тянулись дольше чем два года. В какой-то день к ней привели дочь, и на этом всякая связь с внешним миром прекратилась. Елизавета не понимала, что происходит, и лишь ближе прижималась к ожидавшей своей участи матери. Изредка их выпускали погулять во внутренний двор Тауэра, но никто с ними не заговаривал, старясь отводить в сторону взгляд, прекрасно осознавая, что судьба Анны Болейн предрешена.

И все-таки суд состоялся. Пятнадцатого мая Анну провели в большой зал, где среди судей она с ужасом узнала собственного дядю, графа Норфолка, и бывшего жениха, графа Нортумберлендского. Естественно, Бэт на суд не взяли – она прогуливалась во дворе с няней. Но отчего-то она помнила и суд над матерью тоже.

– Признаете ли вы себя виновной в том, что изменяли своему мужу на протяжении последних трех лет?

– Нет, я не виновна.

– Признаете ли вы себя виновной в том, что отравили бывшую королеву Англии, Екатерину Арагонскую?

– Нет, я не виновна.

– Признаете ли вы себя виновной в попытке отравления принцессы Марии, дочери короля?

– Нет, я не виновна.

– Признаете ли вы себя виновной в попытке организовать отравление своего мужа, короля Англии Генриха Восьмого, чтобы после выйти замуж за Генри Норриса?

– Нет, я не виновна.

Приговор оглашал дядя Анны. Граф Норфолк сквозь слезы несколько раз произнес: «Виновна, виновна, виновна». Про себя он думал о том, как повезло, что ему самому отрубать голову не будут. Он выживет, и голова останется на плечах.

Приговор был зачитан. В зале поднялась суматоха – граф Нортумберлендский упал в обморок. Подписать приговор любимой когда-то им женщине оказалось непросто. Но Анне было уже все равно. Она не видела ни слез на лице дяди, ни лежавшего на полу бывшего жениха…

Эшафот накрыли плотной, черной материей. Специально выписанный из Франции палач, владеющий мечом, ожидал в стороне. Конечно, положено было королеву жечь на костре, но Генрих проявил невиданное милосердие и заменил костер на отсечение головы: все-таки впервые в истории страны казнили королеву. Игра стоила свеч. Или топора.

Про Бэт все забыли и думать. Она стояла в сторонке, никем не замечаемая, всеми позабытая. Ей было два года и восемь месяцев, и она во все глаза смотрела на разворачивающееся перед ее глазами зрелище. Вот мама идет в сером платье, отороченном мехом. Как всегда красивая, только отчего-то печально ее лицо. Вот рядом стоит высокий мужчина в закрытом капюшоном лице. Тетя, мамина старшая сестра, забирает у мамы молитвенник. Мама громко говорит о своей любви к папе, королю Генриху, и почему-то просит Иисуса забрать к себе ее душу. Мужчина в капюшоне заносит над своей головой меч, мамина голова падает на черную ткань. Ее губы продолжают шевелиться в безмолвной молитве. К маме подходят какие-то дамы, накрывают ее тело простыней и уносят прочь.

Елизавета – понимает – мамы – больше – нет. Она падает на колени в лужу, что осталась на земле после прошедшего ночью дождя, и бесконечно смотрит на то место, где только что стояла Анна.

– Как ты здесь оказалась? – няня пытается поднять с колен Бэт. – Я ищу тебя все утро. Кто тебя сюда пустил?

Бэт – не – плачет. Она молчит и не обращает никакого внимания на няню. Мамы – нет. Ее – только – что – завернули – в – тряпку – и – унесли – прочь. И – голову – мамину – тоже – завернули. А – губы – мамины – все – шевелились – и – шевелились. Господи – за – что?!

После казни прошло всего одиннадцать дней, а Генрих уже объявил своей женой ту самую фрейлину Анны, которая недавно восседала у него на коленях. Джейн была девушкой тихой и кроткой, представляя собой полную противоположность предыдущим женам короля.

Фредерико все это время находился в Англии и с ужасом наблюдал за разыгрываемой на его глазах кровавой драмой. По большому счету на острове его больше ничего не держало, и он мог бы спокойно ехать во Францию к любимой. Но граф де Вилар не отпускал соотечественника от себя, давая ему мелкие поручения, а в основном используя его в качестве собеседника. Граф любил практиковаться в языках и заставлял Фредерико во время разговора по нескольку раз переходить с английского на испанский и на французский.