– Погаси фонарик, выпускник Гарварда.

– Еще чего?

– А еще не будь таким умным.

Мне было теперь все равно. Я погасил фонарик.

– Ну как?

Я пожал плечами.

– Яд начинает действовать. Я чувствую, как покалывает в губах.

– Твои идеи никогда не отличались многообразием. Наоборот, они скорее были навязчивыми, - воскликнул Джим.
– Ты так дорожишь своей жизнью?

Покалывание быстро распространялось. Оно поднялось на щеки, спустилось на подбородок. Я чувствовал, как оно захватывает глаза, веки, лоб, шею.

Джим ждал.

И хотя за мгновение до этого мрак был абсолютным, словно в закрытом шкафу, я обнаружил, что постепенно начинаю видеть. Нет, дело было не в том, что мои глаза привыкли к темноте. Она по-прежнему была совершенно непроницаемой. Но теперь я отчетливо различал все, на что падал мой взгляд. Я видел деревья, видел Джима.

– Ну как, начинаешь прозревать?
– спросил он.

И тут я вспомнил, что он нашел меня без фонарика.

У нас был на двоих только один фонарик, и я унес его с собой. Но теперь я мог больше не упрекать себя за то, что оставил Джима в темноте.

– Да, правда, я вижу.

– Ну и прекрасно. Тогда - вперед!

Я действительно видел все лучше и лучше. Джим уверенным шагом двинулся в том направлении, которое указал мне еще раньше, и я последовал за ним.

– А музыку ты тоже слышишь?
– спросил я его.

Уже несколько секунд я различал непрерывный тихий звук, похожий на вздох органа, низкий и глубокий, а теперь за ним слышались какие-то другие звуки, мягкие переливающиеся аккорды, словно невидимые пальцы касались струн арфы.

– Остановись на минутку, - сказал Джим.

Мы оба остановились.

Теперь я не слышал больше ничего, кроме органа.

– Это зеленый цвет джунглей.

Его слова не показались мне странными - я сразу понял, что зеленый цвет превратился в звук. Странным было только спокойное равнодушие, с каким я вспомнил, что отравлен. Впрочем, об этом я больше не думал: если мысль о том, что я проглотил кусок пурпурного гриба, иногда и приходила мне в голову, то лишь как простая констатация факта - с таким же равнодушием мы, заметив кочку, поднимаем ногу повыше, чтобы не споткнуться. Конечно, я знал, что гриб был... Но это тоже уже пе казалось таким важным, как вначале.

– Пошли, - скомандовал Джим.

И снова аккорды арфы. Мне уже не нужно было объяснять, что я слышу цвет моих сапог - их я, естественно, видел, когда смотрел под ноги.

– Ну?

– Да, это мои сапоги.

– Ты прогрессируешь, Верной. А развалины?

– Что - развалины?

Он умолк и продолжал идти впереди меня. Подняв глаза и посмотрев поверх его головы сквозь массу листвы, из который вырывался могучий и глубокий аккорд органа, я вдруг увидел где-то далеко впереди огромную площадь. Она была окружена стеной, которую ярость дождей, ветров, а может быть, и людей превратила в неправильный, расползшийся зубчатый хребет. И тотчас же я услышал звучание рыжих развалин.

– Джим!
– закричал я,

– Мы скоро придем.

И действительно, идти оставалось недолго. Деревья стали ниже, петли лиан исчезли, и мы наконец оказались на твердой сухой почве, на настоящей земле, приятно пружинившей под ногами.

Джим протяжно закричал:

– Э-эй, Нгала!

И в это мгновение я заметил луну - прежде ее скрывала зеленая кровля лесов. Это была полная луна, круглая и красная, какую можно увидеть только в Африке, луна, словно слепленная из красной африканской земли - из земли, так сказать, пропитанной солнцем, излучающей весь жар, который она накопила за день.

Красный свет заливал глинобитные стены, вздымавшиеся над развалинами на головокружительную высоту, и музыкальный эквивалент красного цвета раздался теперь в моих ушах, словно пронзительный вопль саксофона. Глубокие органные аккорды джунглей умолкли.

Я смотрел на развалины из-под величественной арки входа и слушал, как на фоне трагической мелодии саксофона эхо голоса Джима летучей мышью перепархивает от стены к стене.

– Нгала... ала... ала...

Внезапно я перестал слышать саксофон. Но зато теперь я видел взрывы цвета, фантастические пятна, вспыхивающие в небе, на глиняных стенах всюду, куда я бросал взгляд. Эти пятна разрывались, словно фейерверки, и распадались на клубки, на потоки цветов, сплетавшиеся между собой, как в любимой игре нашего детства, когда мы наносили на страницы альбомов разные краски, складывали листы, а потом, разлепив, любовались той смесью оттенков, которая возникала на влажной бумаге.

– Джим!
– крикнул я.
– Джим!

Взрывы цвета стали такими невыносимыми, их искристое сияние достигло такой интенсивности, что я закрыл глаза, ослепленный.

– Послушай, не ори ты так, - сказал Джим, и.

передо мной переливающейся радугой сразу же стали разворачиваться шелковые реки.

– Я вижу звуки!
– пробормотал я, следя за мягкими переходами оттенков.

То были непередаваемо тонкие переливы - зеленый, голубой с перламутровым отблеском, и среди них медлительно разворачивала свой струящийся треугольник трехлепестковая роза. От этого взрыва красоты у меня захватило дыхание. Цветные полотнища трепетали как крылья, сливаясь в более плотную, покрытую мелкой рябью поверхность, и какая-то внутренняя сила изгибала их, плавила, словно они были восковыми, заставляла скользить и колебаться длинными, мерными, неповторимо изящными волнами. В ослепительном свете возникали и вновь растворялись пляшущие неустойчивые завитки. Они вздымались гармоничной дымкой, неуловимой гаммой цветов, пиршеством форм и оттенков, порождая бесконечные калейдоскопические узоры, лишенные смысла, но завораживающие. Я чувствовал себя так, словно меня перенесли в какой-то несказанный рай, где царит прозрачная воздушность.