Когда-то разоренная, опустошенная набегами и грабежами, Нормандия при Ролло ожила и теперь приветствовала своего правителя и его избранницу. В городе вот уже несколько дней шли приготовления к пиру, и теперь толпа, приветствовала тех, ради кого велись все эти приготовления. Люди любовались молодой парой, желали им счастья.

Конунг [4] был очень крупным, привлекательным мужчиной, с широкими плечами и мощной грудью воина. Резкие черты лица – квадратный, немного выступающий подбородок, высокие скулы, жесткая, будто прорисованная, линия рта, тонкий прямой нос – только усиливали притягательность холодных светло-серых глаз, контрастировавших со смуглым обветренным молодым лицом. Густую гриву длинных русых волос сдерживал блестящий серебряный обруч.

Его избранница была просто красавицей. Ее длинные медно-рыжие волосы растрепались на ветру и словно пылали огненным жаром, обрамляя тонкое лицо. Они ярко оттеняли ее большие карие глаза, искрящимися счастливым блеском из-под длинных, немного загнутых на концах, ресниц. Ровные мелкие зубы сияли в улыбке, на нежных щеках играли ямочки. Она смеялась, махала рукой, явно наслаждаясь этой шумихой и всеобщим вниманием.

Эмма Птичка была среднего роста, но рядом с рослым крупным северянином выглядела особенно хрупкой и маленькой. На теплом апрельском ветру, в облегающем светим шерстяном платье она казалась очень изящной. Во всей ее долгоногой тонкой фигуре еще чувствовалось что-то подростковое, и это тем более умиляло толпу, ведь все уже знали, что она ждет ребенка от этого огромного Ролло.

Конунг Нормандии белозубо смеялся, то и дело прижимая к себе левой рукой невесту. Она родит ему наследника – сына, которого с нетерпением ждали все подданные. Ибо эти люди, считавшие себя уже нормандцами, нуждались в династии северянина, дабы быть уверенными, что род правителя, с которым они познали мир, не прервется и они и дальше будут жить под властью того, кто дал им защиту и процветание. Это было тем более долгожданно, ибо Роллон решил объявить Эмму законной женой.

Когда драккар [5] причалил и стукнулся бортом о бревенчатый настил длинной пристани, конунг Ролло легко подхватил невесту на руки и спрыгнул со своей драгоценной ношей на причал. Все его движения были уверенными, двигался он удивительно легко. И все же Эмма на миг испугалась, охнула и, зажмурив глаза, крепко обвила его шею. Но Ролло лишь улыбнулся и легко понес ее по сходнями. Толпа довольно загудела и разразилась криками ликования, когда он вместе со своей ношей повернулся к ним и громко выкрикнул приветствия. В воздухе стоял шум и лязг оружия, когда воины по старинному обычаю ударяли мечами по щитам, выражая свое одобрение происходящему.

Эмма счастливо смеялась, болтала ногами, разглядывая людную пристань. Правда, на миг улыбка застыла на ее губах, когда она бросила взгляд на сиявшие кресты церкви близ дворца епископа на острове посреди Сены. Она согласилась стать женой языческого правителя Нормандии по его варварскому обряду, без венчания у алтаря, и поэтому колокола христианских храмов молчали.

– Что с тобой, Птичка? – участливо спросил Ролло, увидев, как облачко грусти тенью проскользнуло по челу его невесты. – Разве ты не счастлива?

«Я не выполнила то, что от меня ждали, и не спасла душу Ролло от геенны огненной! Однако, видит Бог, никто не убедил меня, что я рано или поздно не настою на своем».

Она ничего не ответила, а тряхнув своими роскошными волосами, нежно приникла к груди Ролло.

– Как я могу быть несчастной, когда я с тобой, мой Ру!

Она широко улыбнулась. Эмма выглядела счастливой даже тогда, когда узнала, что ее духовный наставник, епископ Франкон Руанский, не явился на свадебный пир, хотя и числился среди приглашенных. Этим он явно подчеркивал свое недовольство языческим союзом правителя Нормандии. И хотя епископ устно сослался на уважительную причину – тяжелый приступ подагры – и даже прислал своего помощника приора Гунхарда, но на самом деле было ясно, что это только предлог и на самом деле преподобный отец не так болен, как хотел показать.

Когда вечером молодой приор Гунхард вернулся из дворца нормандского правителя, епископ ожидал его сидя в кресле перед небольшим складным столиком. Перед ним покоилась роскошная, оправленная серебром и инкрустированная драгоценными камнями книга Евангелия.

Приор Гунхард скромно остался стоять у порога, а епископ словно не замечал его, погрузившись в чтение. Наконец он негромко прочел:

– Придем, поклонимся и припадем, преклоним колена перед лицом Господа, Творца нашего. Ибо он есть Бог наш, и мы – народ паствы Его и овцы руки Его.

Он прикрыл глаза, немного склонил голову, будто приглашал собеседника разделить наслаждение откровением только что прочитанного Псалма.

При слабом освещении светильника было видно, что преподобный Франкон был благообразным, тучным мужчиной с наметившимся двойным подбородком, утопавшим в меховой опушке роскошной фиолетовой сутаны. Его темные с проседью волосы были коротко острижены, сквозь них на затылке просвечивали складки жира. Однако на расплывшемся лице острым умом светились темные глаза, а надменно поджатые губы выдавали натуру сильную и не привыкшую к поражениям… Руки епископа были слишком тонкими, унизанные перстнями длинные пальцы изящно перебирали зернышки агатовых четок.

– Итак, сын мой, ты прибыл с языческого пира, на котором христианская принцесса вступила в греховную связь с язычником Роллоном.

Гунхард согласно кивнул темноволосой головой. Лицо у этого приора было непримечательное, бесцветное, но не глупое. Он стоял перед Франконом, скромно опустив глаза, спрятав кисти рук, в широкие рукава темной сутаны, всем своим видом демонстрируя покорность и смирение.

– Отпустите мне грех, ваше преосвященство, – произнес он на превосходной латыни. – Сейчас пост, а эти нехристи вынудили меня есть скоромное, пригрозив, что иначе будут гонять меня хлыстами по залу, как дикого пса.