— Может, машина принадлежит кому-нибудь из владельцев ближайших участков?

— На той стороне ни у кого машины нет! — Мужчина вытаскивает из кармана сигарету и стискивает ее зубами. Точно так же, как тогда возле будки, — не предлагая. Закуривает. — Там остались одни старухи, старики-то помирают первыми. Эти бабы до тех пор отравляют нам жизнь, пока в гроб не вгонят. Потом сами же плачут, да только какой в том толк.

— Подъехала чужая машина… что же вы не пошли посмотреть?

— А вы побежали бы смотреть, если бы были на моем месте? Место здесь тихое — может, кто свою милашку щупает… Не надо быть свиньей. Если бы кто полез подглядывать за мной, я б тому сразу дал в ухо. Он же ничего не крал, не ломал, даже не хулиганил.

— Постарайтесь вспомнить, имела ли машина какие-нибудь особые приметы? Скажем, не была ли какая-нибудь вещица подвешена к заднему стеклу, или занавесочка, может, надпись какая или переводная картинка.

— Может, что и было, но я не помню.

Через полчаса я уже сижу с рапортом в просторном кабинете Шефа. Мы должны решить, освободить задержанного Петериса Цепса или пока еще нет.

— Что ты сам думаешь?

— Слишком много совпадений, — говорю я. — Мотив как на ладони: отбирал пенсию, притеснял, избивал. Вечно так продолжаться не могло — бунт в конце концов должен был произойти. Склад аптечных товаров, хлороформ, пропажа тачки. То, что на дороге в Садах были «Жигули», — стоит недорого, во всяком случае, меньше того, о чем я сказал выше. «Жигули» стояли — да. Цепс их видел — да, но за все время допроса он не сказал об этом ни слова, а тут ему вдруг пришло в голову, что это могло бы пригодиться, и он решил попытать счастья. Откровенно говоря, у меня нет никакой надежды на то, что мы нападем на след машины. Скорее, надо искать след тачки.

— Откровенно говоря, у вас еще вообще ничего нет. Кроме Грунского в глубокой канаве с камнем на шее!

— Это с точки зрения начальства…

— Почему с точки зрения начальства? Если бы ты сидел на моем месте, то…

— Петериса Цепса, конечно, надо освободить, он никуда не денется. Потребую расписку о невыезде, и пусть идет. Если попытается скрыться — тем лучше, значит, он и есть убийца!

— Я сегодня утром говорил с ним. Когда Ивар уехал в Сады искать новых свидетелей, видевших красные «Жигули».

— И какое впечатление?

— Кажется, твой мотив ни к черту не годен. Как будто все правильно: притеснял, обирал, избивал. Мы с тобой исходим из привычной логики, но к Цепсу эти мерки не подходят. Когда я сказал, что Грунский мертв… Я ожидал какой угодно реакции на это неожиданное известие. Удивления. Просьбы показать покойника. Как всегда. «Нет, я отказываюсь верить!» Как обычно говорят в подобных случаях. Но ничего подобного! Только слезы! Безудержные, тихие слезы. Пришлось дать таблетки. Когда он запивал их водой, зубы стучали о стакан. Я спросил, кто, по его мнению, мог сделать это, и он ответил: «Никто, кроме меня, не любил Графа!»

— Не могу сказать, что вы мне оказали большую услугу. У меня был другой план.

— В пользу Цепса свидетельствуют и масляные пятна у Грунского на плаще сзади.

— А я так не думаю. Красные «Жигули» — новая и ухоженная машина, в такой не найдешь и капли масла. Откуда же пятно? Скорее, нас могут интересовать песок и глина за отворотами брюк. Однако Грунский, как известно, мастерил печи, и более ужасного грязнули мне, пожалуй, видеть еще не доводилось.

«Сзади, за отворотами брюк» — так было написано в заключении экспертизы.

— Если лаборатория не обнаружит ни в бутылке, ни в стаканах, взятых у Цепса, хлороформ, я отпущу Цепса.

— И извинишься.

— За что?

— Еще и как извинишься! Нечего было оставлять его здесь, если не был уверен, что сумеешь доказать.

— А разве наш престиж пострадал бы меньше, если бы я выгнал его в холодную, темную ночь на улицу? У меня же нет транспорта, на котором я мог бы доставить его домой.

— И все же извинись.

Я сержусь, и не без причины. Сейчас я извинюсь, а потом, через неделю, мне снова придется его брать. Как это будет выглядеть?

— Я жду от вас вестей получше. Мне тоже звонят и спрашивают.

— Между прочим, в том месте с собаками гулять запрещено, — язвительно говорю я, вспомнив, что рассказывала Спулле о сердитых звонках всяких мелких начальников ей и Шефу. — Там висят даже специальные знаки: собачья голова на синем фоне, перечеркнутая красной полосой.

— Не будь бессовестным. А то… — Шеф горбится.

«А что? Я не начальник, я себе работу всегда найду!»

В коридоре возле нашей комнатушки сталкиваюсь с Йваром.

— Что случилось с Цепсом? — спрашивает он, пока я отпираю дверь. — Я сейчас заходил к нему. Говорят, отказался от обеда, все время плачет. Вызвали врача, чтобы дал что-нибудь успокоительное.

— Шеф ему сказал о Грунском.

— Что-то очень он торопится.

— Я тоже так думаю. — Верхнюю одежду мы сняли, устраиваемся за столами. — Много ли стройматериалов там нужно? Я о канаве. Досок? Реек? Справимся ли своими силами?

— Я даже не смотрел.

— А что же ты все это время делал? Ловеласничал?