Бардунов поднялся, захватил в руки штаны и, не натянув их, бросился в толпу арестантов.

Видя, что наказание на этот раз не будет страшным, его товарищ, Гусятников, короткий и мрачный мужик, лег спокойно, без звука вздрагивал при каждом ударе и, сходя с "кобылы", даже проворчал:

– Только продержали день зря. Волы не кормлены!

– Так уж, пожалел мерзавцев!
– умилялся своей гуманностью помощник смотрителя.

Хрусцель ловко и проворно убирал розги и "кобылу".

– Ты чего же не одеваешься?

Васютин стоял у притолоки дверей канцелярии, как столб, с голыми ногами. Штаны с него свалились.

Он икал. Крупные слезы катились по щекам.

Было страшно и стыдно смотреть на этого парнишку.

Он - из военной службы, сделал какое-то преступление, бежал и, боясь наказания, "скрыл свое родословие", сказался бродягой Иваном Васютиным, не помнящим родства.

– Как же тебя к розгам приговорили?

Бродяг обыкновенно приговаривают к 1 1/2 годам "принудительных работ" и затем - на поселение. Розги им прибавляют, если они почему-либо "путают", не называют себя просто "бродягой непомнящим", а именуются ложным именем: крестьянин, мол, такой-то деревни, - а пошлют туда, окажется, что нет. Опытный бродяга делает это в надежде удрать во время пересылки. Но зачем этому?

– Ты что же, чужим именем назвался?

– Так точно.

– Зачем? Бежать с дороги хотел?

– Нет.

– Тогда зачем же?

– В тюрьме знающий человек нашелся, сказал, что так сделать нужно. Я и сделал.

– Ты в первый раз этому-то подвергался?

– В первый.

И по щекам его еще сильнее текли слезы. И заикал он сильнее.

А у ворот тюрьмы, когда я выходил, сидел теперь уж совсем оправившийся Бардунов и бахвалился:

– Мне, братцы мои, что на "кобылу" ложиться, что к жене под бок, - все единственно. Потому, вот как я к ней привык.

Нравы каторги

"Каторга", это - официальное название. Неофициально каторга зовет себя добродушно-ироническим именем "кобылка".

– Ну, как поживаете, братцы?

– Ничего себе, ваше высокоблагородие, наша кобылка живет.

– Это что, тоже рабочий?
– спрашиваете вы про кого-нибудь.

– Наш же, кобылка.

Название, происходящее от слова "кобылка", - скамья, на которой дерут арестантов.

Каторжане, как известно, доставляются на Сахалин двумя путями: или "сплавляются" морем, через Одессу, или идут Сибирью, через Кару.

Соответственно этому, каторжники делятся на "кругоболотинцев" или "галетников", и "каринцев" или "терпигорцев".

Название "галетник" - название даже слегка презрительное.

– Что они там видели? Плыли да ели галеты. Только и всего!

Тогда как "каринцы" пользуются и некоторым почетом и уважением каторги.

Странствуя по сибирским этапам, они натерпелись горя, почему и зовутся "терпигорцами".

В сибирских "централах" (центральных тюрьмах) и на Каре они прошли высший курс каторги, побывали, так сказать, в академии каторги. Знают все порядки, обычаи, законы. Сибирский каторжник вообще в почете у сахалинцев: в Сибири каторга крепче держится друг друга, там есть свои выработанные законы, твердые и ненарушимые, там есть товарищество, чего вовсе нет на Сахалине[27].

Скоро, однако, это различие сглаживается. "Кругоболотинец" быстро входит в курс, осваивается с нравами и обычаями каторги, становится "почище" всякого "каринца", - и тогда слова "каринец", "галетник" раздаются только во время перебранки:

– Молчи ты! С кем говоришь-то, мараказия! Я, по крайности, настоящий каринец. А ты кто? Тфу! Одно слово, галетник!

Каторга делится на четыре касты:

1) Иванов,

2) Храпов,

3) Игроков,

и 4) Несчастную "шапанку".

Это - аристократия и демократия каторги, ее правящие классы и подчиненная масса, патриции, плебеи и рабы.

Иваны

"Иваны", это - зло, это - язва, это - бичь нашей каторги, ее деспоты, ее тираны.

"Иван" родился под розгами, плетью крещен, возведен в звание "Ивана" рукой палача.

Это - тип исторический. Он народился в те страшные времена, правдивая история которых "неизгладимыми чертами" написана на спинах стариков-"богодулов" Дербинской каторжной богадельни.

Он родился на Каре во "времена Разгильдеевские", о которых и теперь вспоминают с ужасом[28].

Тогда в "разрезе", где добывают золото, всегда была наготове "кобыла" и на дежурстве палач. Розги тогда считались сотнями, да и то считалась только "одна сторона", то есть человеку, приговоренному, положим, к сотне ударов, палач давал сотню с одной стороны, а затем заходил с другой и давал еще сотню, при чем последняя сотня в счет не шла. Два удара считались за один. Секли не розгами, а "комлями", то есть брали розгу за тонкий конец и ударяли толстым. По первому удару показывалась уже кровь. Розги ломались, а занозы впивались в тело. "Урки", то есть заданные на день работы, были большие, и малейшее неисполнение "урка" влекло за собой немедленное наказание.