Становилось прямо невыносимо слушать эту наглую циничную болтовню, эти издевательства опухшей от сна и лени бабы.

– Избаловал ты свою бабу!
– сказал я, выходя из избы провожавшему меня поселенцу.

– Все они здесь, ваше высокоблагородие, такие, - все тем же извиняющимся тоном отвечал он.

– Меня баловать неча! Сама набалована!
– донеслось из избы.

Я дал поселенцу рублишко.

– Покорнейше благодарствую вашей милости!
– как-то необыкновенно радостно проговорил он.

– Постой! Скажи, по чистой только совести, на что этот рубль денешь? Пропьешь, или бабе что купишь?

Мужик с минуту постоял в нерешительности.

– По чистой ежели совести?
– засмеялся он.
– По чистой совести, полтину пропью, а на полтину ей, подлой, гостинцу куплю!

__________

Через день, через два я проходил снова по той же слободке.

Вдруг слышу - жесточайший крик.

– Батюшки, убил! Помилосердуйте, убивает, разбойник! Ой, ой, ой! Моченьки моей нет! Косточки живой не оставил! Зарежет!
– пронзительно визжал на всю улицу женский голос.

Соседи нехотя вылезали из изб, глядели, "кто орет?" - махали рукой и отправлялись обратно в избу:

– Началось опять!

Вопила, сидя на завалинке, все та же - опухшая от лени и сна баба.

Около стоял ее мужик и, видимо, уговаривал.

Грешный человек: я сначала подумал, что он потерял терпение и "поучил" свою сожительницу.

Но, подойдя поближе, я увидел, что тут было что-то другое.

Баба сидела, правда, с растрепанными волосами, но орала спокойно, совсем равнодушно и терла кулаками совершенно сухие глаза!

Увидев меня, она замолчала, встала и ушла в избу.

– Ах, ты! Веред-баба! Прямо веред!
– растерянно пробормотал мужик.

– Да что ты! "Поучил", может, ее? Бил?

– Какое там!
– с отчаянием проговорил он.
– Пальцем не тронул! Тронь ее, дьявола! Из-за полусапожек все. Вынь ей да положь полусапожки. "А то, - говорит, - к надзирателю жить уйду!" Тьфу, ты! Вопьется этак-то, да и ну на улицу голосить, чтобы все слышали, будто я ее тираню, и господину смотрителю поселений подтвердить могли. А где я возьму ей полусапожки, подлюге?!

Вот вам типичная, характерная, обычная сахалинская "семья".

Сожитель

– Барин! Господин! Ваше высокобродие!
– слышится сзади крик.

Останавливаюсь.

Подбегает, без шапки, запыхавшийся поселенец.

Видимо, гнался за мной долго и упорно.

– Я вас по всему посту ищу, бегаю!

– Что тебе?

– Изволили давеча такую-то заходить требовать?

Он называет мне фамилию одной ссыльно-каторжной, преступление которой меня интересовало.

– Да. А что?

– Дозвольте доложить. Она теперь дома.

И он спрашивает уже, понизив голос, тоном чрезвычайно конфиденциальным:

– К вам их прикажете прислать или сами пойдете?

А на лице так и светится "полная готовность" на все услуги.

– Да ты думаешь, зачем мне?

Поселенец осклабляется во всю свою физиономию: "Шутник, дескать, барин".

– Известно, зачем господа требуют!

Боже! Зачем я не художник, чтобы нарисовать в эту минуту эту подлую физиономию!

– Да ты кто ж такой ей будешь, что этакие дела за нее берешься устраивать?

– Я-то?

– Ты-то!

Поселенец чешет слегка в затылке.

– Сожитель ейный!

– Как же ты... Как тебя даже и назвать, не знаю...

– Михайлой зовут-с!

– Как же ты... Михайла ты этакий!.. Как же ты свою же собственную сожительницу, сам же...

"Михайла" смотрит на меня и удивленно и иронически. "Откуда, мол, такой взялся, что никаких порядков не знает?"

– Не извольте беспокоиться, - с усмешечкой говорит он, - по здешним местам это принято. Не токмо что сожительницу или жену там, дочь представляют.

И заканчивает уж совершенно серьезно:

– Жрать надо, ваше высокоблагородие... Так вам, ваше высокоблагородие, как же-с? Требуется?

Тошно становится глядеть на этого субъекта, - но разговор интересный.

– Слушай, ты! Заплачу тебе все равно, не за это, а за другое: скажи мне откровенно, где была твоя сожительница давеча, когда я заходил ее спрашивать. Вот деньги.

– Покорнейше благодарствуем...

– Слышь, только откровенно!

– Это мы завсегда можем. Не извольте сумлеваться... Где ж ей быть? На фарт ходила[12].