Чистая,

Словно мир,

Вся лучистая —

Золотая заря,

Мировая душа…

Это — из Андрея Белого.

Верю в Солнце Завета,

Вижу зори вдали.

Жду вселенского света

От весенней земли…

Это — из Блока.

Состояние «восторга» и «гибельных предчувствий» выразилось в стихотворном сборнике Белого «Золото в лазури», поэтических книгах Вячеслава Иванова «Кормчие звезды» и «Прозрачность», в «Стихах о Прекрасной Даме» Александра Блока. Он из младосимволистов — самый чуткий к «мирам иным»[54].

Но «видения» были лишь сигналами к постижению судеб мира. Скоро на смену алым зорям и белому сиянию, которые сопровождали явление «Прекрасной Дамы», придут лилово-фиолетовые краски «Болотной фиалки», «Незнакомки», «Фаины». Смена цвета и образов — тоже «знак»: что-то «свершилось» в плане незримом. И это «потустороннее» событие не замедлит отразиться на судьбах земных. О революции 1905–1907 годов Блок скажет: «Революция свершалась не только в этом, но и в иных мирах… Как сорвалось что-то в нас, так сорвалось оно и в России».

Значит, поэт, обладая особой чуткостью, по своему состоянию может судить о состоянии всего мира. Как не увидеть, что весь «эгоцентризм» Скрябина — той же природы! Позже Морозова вспомнит о их философских занятиях в Везна и попытается сформулировать основные идеи композитора:

«Анализируя себя чисто психологически, изучая самого себя, человек может объяснить все, весь космос. Макрокосм он находит в микрокосме, они тесно связаны. Скрябин всегда повторял именно эти слова. Он мыслил интуитивно и по аналогиям. Творцом в мире является один человек, его сверхиндивидуальное Я, которое он сам в себе открывает. Над сверхиндивидуальным Я нет ни высшей воли, ни нравственных норм. Я — Бог. Все едино по природе своей, распадается на Я и Ты, или не-Я, дух и материю, мужское и женское начало и возвращается к Единству».

Можно сколько угодно придираться к фразе «Я — Бог». Но ведь это «Я» — не маленькое человеческое «я», а то, которое он открывает в себе, выходя за «навязанные» ему пределы «чисто человеческого». В творчестве человек с неизбежностью обретает «образ и подобие» Божие, в момент творчества он тоже становится Творцом.

Как и младосимволисты, Скрябин полагает, что его творчество воздействует на «миры иные» и способно тем самым повлиять и на земную жизнь. Для Блока то, что свершалось с символистами, происходило со всем миром. И Скрябин мир узнает через свое «Я». Быть может, композитор из-за столь резких формулировок («Я — Бог») кажется более эгоцентричным. Не потому ли, что поэтический мир дал несколько имен крупнейших писателей, чутких к «мирам иным», тогда как в мире музыкальном такого рода таланты (Н. Н. Черепнин, В. И. Ребиков, С. Н. Василенко и другие) все-таки вряд ли могут быть поставлены рядом со Скрябиным как равновеликие ему в музыкальном творчестве?

Итак, ни у символистов, ни у Скрябина их субъективизм не есть «эгоцентризм» или «только эгоцентризм». Это — знание. Знание тех, кому даровано чувство «миров иных», доходящее в высших своих проявлениях до ясновидения[55]. В этом смысле и Скрябин — не столько эгоцентрист, сколько чувствующий. Ему дано чувствовать то, что не дано чувствовать каждому. И он ощущает себя «право имеющим» строить мир по своему (сверхчувственному) «образу и подобию»[56].

Впрочем, таковым он станет позже. Пока, в 1904 году, он действительно примеривает на себя одежды субъективного идеализма в самых крайних его формах. 1904 год — это лишь начало его мировоззрения по имени «Мистерия».

* * *

Скрябин — если верить мемуаристам — не переживал мгновений духовидения. Но если ему не дано было видеть, ему дано было слышать. Поэтому часто он движется как бы вслепую, на ощупь и — навостряя слух. Он идет и путем познания, и путем высшего понимания через свое откровение: через музыку.

«Божественный» рояль (его детские годы) состоял из струн, молоточков, клавиш. Если разобраться в его механизме («познать»), можно будет делать звучащие модели. Если освоить рояль, научиться играть, стать пианистом — инструмент оживает (рождается «чудо»). Нужно было вслушиваться в свою игру на готовом инструменте. То есть — откровение приходило через познание. Разум мог стать не «ограничителем» для человеческого дерзания, но инструментом для его воли; той дверкой, через которую откровение приходит.

Понятно, почему Скрябин шагнул умом вслед за Фихте. Тот преодолел непостижимость «вещи в себе». Кантовский ум, начиная познавать, порождал лишь антиномии — два взаимоисключающих и одинаково верных положения об одном и том же. Из антиномий Канта Фихте нашел выход в деятельности, она «сняла противоречия», накопившиеся в философии великого Иммануила. Фихте положил в основу своей философии то, что может непосредственно ощутить любой человек: «Я». Правда, Фихте различал малое «Я», общее для всех людей, и «Я» большое, «Божественное». Именно большое «Я» ляжет в основание «образа мира» немецкого мыслителя. Но главное, что не могло не понравиться Скрябину, — «Я» у Фихте не созерцает мир, но творит его из себя. Познание — это не «запечатление», но — действие. «Я есть Я» — таково первое положение Фихте. Но за ним с неизбежностью следует «Я есть не-Я». «Я» полагает «не-Я», то есть «внеположную» ему действительность[57]. Трудно сказать, насколько Скрябин вникал в диалектику Иоганна Готлиба Фихте, насколько ему важны были логически выверенные движения мысли немецкого философа, у которого из взаимно ограничивающих друг друга положений «Я есть Я» и «Я есть не-Я» следовало и различение «Я» абсолютного и «Я» ограниченного, «делимого». Но последнее различие «Я»-«большого» и «я»-«маленького» Скрябин не только хорошо понимал, но и чувствовал. Потому позже, в письме Т. Ф. Шлёцер конца 1906 года, это различение двух «Я» выпевается в коротенькую исповедь: «Мое очарование, я преклоняюсь перед величием чувства, которое ты даешь тому, кто пребывает во мне. Ты веришь в Него! Он велик, хотя я и бываю иногда бедненький, маленький, слабенький и усталенький. Но ведь ты прощаешь мне это за то, что Он во мне живет. Я еще не Он, но скоро стану Им! Потерпи немножко и верь, верь. Он отождествится со мной».