К благодарности вполне гармонично примешивалась обида: Олег Дмитриевич считал, что современному человеку, если он не гений и не маг, достаточно уметь читать, считать и более-менее понятно писать, можно даже печатными буквами. Поэтому после переезда пришлось бросить школу.

Но, в принципе, его вины в этом не так уж и много: добираться из поселений-спутников до Гомеля и взрослым-то сложно, что уж говорить о детях. Так что, по сути, в школе учились только жители Центрального района. Окрестности справлялись сами, кое-как. Мария Николаевна всегда шла навстречу, например, давала учебники из библиотеки во временное пользование, составляла план обучения и даже могла проэкзаменовать ребёнка с окраины за символическую плату. Другое дело, что взрослые ну очень редко просили о подобной помощи. Образование постепенно превращалось в роскошь, но человечество пока этого не замечало.

Лиза только пару лет назад ощутила нехватку знаний, и сама занялась своим обучением. Но об этом позже.

Кроме благодарности и обиды, в комке чувств можно было угадать страх, восхищение, подозрительность и много-много чего ещё. И в зависимости от расстояния до Олега Дмитриевича, от степени его трезвости, от времени года и от обстоятельств встречи на передний план выходила какая-то определённая эмоция.

Ненависть вылезала только вне фермы. И чем дальше от дома находилась Лиза, тем сильнее она ненавидела и презирала отчима.

К матери девушка тоже испытывала сложные чувства, замешанные на брезгливости, жалости и безграничной любви.

На кухне, возле печки, было жарко. Лиза сняла шапку, почесала зудящий после отвода глаз лоб и расстегнула куртку.

— Замёрзла? — спросила Елена, худенькая кудрявая блондинка бальзаковского возраста, дежурная, то есть, любимая жена этого месяца. — Хочешь, чайник вскипячу? Мы недавно мяту с ромашкой заварили.

— Спасибо.

— Спасибо «да» или спасибо «нет»?

— Нет.

Елена потеряла к девушке интерес и вернулась к своему занятию: сбиванию масла в древней маслобойке.

Жёны становились «любимыми» в строгом соответствии с графиком. Каждая на три недели. На это время женщина вместе с детьми переезжала в дом Олега Дмитриевича и становилась в нём хозяйкой. Ну, или служанкой, это как посмотреть. Да ещё и супружеский долг отдавала. Исключение — поздние месяцы беременности и немного после родов.

Очередная новая жена жила в усадьбе отчима долго, пока мужчина не терял к ней интерес. Обычно хватало полугода.

Старые жёны очень любили новеньких. Шутка ли — полгода относительной свободы благодаря очередной счастливице. Или жертве: опять же, это с какой стороны посмотреть. Умирали женщины тоже регулярно — в родах, например, от травм или от болезней.

К сожалению, по-человечески отдохнуть и отогреться не удалось. Уже через пару минут после того, как Егор Павлович зашёл в кабинет, отчим стал орать, да так, что стены задрожали. Елена отреагировала на крик относительно спокойно, лишь на миг прервала работу, окинула кухню взглядом, взяла со стола поварской нож и спрятала его в карман фартука. На всякий случай.

Дверь в кухню распахнулась, испуганный и какой-то пришибленный свинопас приглашающе кивнул Лизе. Девушка подавила тяжёлый вздох: обычно, чем больше зрителей, тем больше отчим распаляется. Наедине с ним чуток проще.

Вот что-что, а кабинет, в отличие от хозяина, Лиза очень любила. Здесь хранилось огромное количество книг, DVD дисков, флешек, на дубовом столе стояли мощный компьютер с плоским ЖК-монитором, радиопередатчик, а сейчас ещё и ополовиненная поллитровка смородиновой настойки. На полках теснились ящички и коробочки с серебряным запасом, в плетёных ящиках россыпью валялись всевозможные колдовские амулеты и магические артефакты, а те, что в таком виде хранить было опасно, прятались в свинцовых шкатулках. Или в простых металлических коробочках, но расписанных рунами. Или в льняных мешочках, украшенных вышивкой, в которой каждый цветочек, каждая схематическая человеческая фигурка имели смысл.

Одна из стен не пряталась за полками, и на ней висело оружие на любой вкус, начиная от снайперской винтовки и заканчивая самострелом. Там же сейчас красовалась рунная монтировка. Видно, отчим отобрал её у Егора Павловича, в наказание.

Вот только чем он недоволен? Обмен в городе произвели как надо, ничего не потеряли, от бандитов отбились… Почему свинопас такой испуганный и жалкий?

Егор Павлович, приведя Лизу, сел на самый краешек стула, стоящий у двери, виновато опустил голову. Отчим, скрестив руки, стоял спиной к окну, облокотившись на подоконник крестцом.

Олег Дмитриевич в августе с помпой отметил пятидесятилетие. Ферма гуляла два дня. Ну, как ферма: местным пришлось готовить огромное количество еды, мыть кучу посуды и приглядывать за гостями хозяина, часть из которых по обыкновению была мутной, чтобы они не разбрелись по поселению, не утопились в пруду или колодцах, не заблудились в лесу или не обидели с пьяных глаз женщин и девушек.

Так вот, Олег Дмитриевич, хоть и перевалил на шестой десяток, излучал огромные силу и здоровье. Высокий, под два метра, широкоплечий, плотный, балансирующий на грани между «толстый» и «мускулистый», со здоровенными ручищами, массивной нижней челюстью и тяжёлым взглядом синих глаз он казался медведем в человечьем обличье. В Гомеле одно время даже ходила сплетня, что он оборотень, но пудовые кулаки быстро прекратили подобные разговоры.