До выезда из парковки мы едем в тишине, но каждый думает об одном и том же. Мне ни к чему спрашивать, ему тоже — мы оба это знаем.

— Твой сраный гелик — говно, — фыркаю, но сам пристально вглядываюсь в окружающую обстановку, на что получаю такой же «фырк».

— Заткнись.

Алекс делает тоже самое, что и я. Увидь нас кто со стороны, и не понял бы, но мы напряжены до предела. Болтовня лишь повод отвлечься…

— Мы на нем не уедем, если что-то случится.

— Это ты не уедешь.

— На моей было бы лучше.

— Но ты на моей, так что закрой рот, будь любезен.

«Повод» не работает, а разговор не клеится. Вообще это странно для нас: мы с Лексом пусть и не родные братья, но с ним мне проще, чем с Мишей. Он меня хорошо понимает, и, не смотря на то, что мы достаточно разные, с ним я могу говорить долго, буквально до утра. Я даже не знаю в какой момент это случилось, что мы так сблизились, потому что когда-то давно друг друга ненавидели. Сейчас я с уверенностью могу назвать его своим лучшим другом. Он меня. Я знаю, что он не притворяется и не юлит, вижу, когда он это делает. Для меня Лекс — прозрачен, а я прозрачен для него, поэтому я не удивлен, что когда ситуация немного полегчала, и мы выехали из города, тема заходит о ней.

— Что тебе сказал Илья?

— Анемия, потому что она нихера не жрет.

— Похудела…

— А ты все подметил, я смотрю?

— Ну я же не слепой, — слегка улыбается, а потом смотрит в зеркало заднего вида и хмурит брови, — Может и не надо было так жестко? Хлороформ и все такое…

— Она дура. Надо.

— Бесишься?

— Она меня бесит, так что да.

— Ну и я немного, м?

— Нет.

— О, правда? — усмехается, бросает короткий взгляд, от которого внутри меня разгорается пожар.

Знаю я какие приемы пойдут в ход еще раньше, чем они действительно начинают идти. Меня нисколько не удивляет его следующая реплика…

— Она очень красивая. Знаешь, я тебя даже не могу осудить: она действительно красивая, к тому же умная, веселая, верная, что так важно…И черт, какие у нее классный сиськи…

— ЗАТКНИСЬ!

Что и требовалось доказать — вот что читается в самодовольной ухмылке Лекса, а я себя убить готов. Ну вот вроде знал, собирал себя в кулак, готовился и думал, что готов услышать такое, а вон оно как оказалось. Каждое слово о ней приводит к маленькому землетрясению, пока не выливается в цунами. Я чувствую, что внутри меня десятибалльный ураган. Чертова Катрина…

— Успокойся.

— На кой хер ты это делаешь? — резко смотрю на его профиль, а тот, как обычно спокойный, как танк, жмет плечами.

— Хочу понять насколько сильно ты на ней завис.

Отворачиваюсь к окну, потому что не хочу, чтобы он знал ответ на этот вопрос. Я сам не уверен, но отрицать не буду: завис очень серьезно. Если бы в меня выстрелил кто-нибудь другой, его бы сожрали волки в лесу, куда бы я этого «кого-то» вывез. Возможно к расплате приложила бы руку моя старшая сестрица — та точно также скора на расправу. Но я уж точно не стал бы этого «кого-то» защищать, даже более того: я не дал бы ему времени на исполнения того, что так для него важно.

Для нее был важен дебильный концерт в ее шаражке. Конечно я знал, где она. Я узнал где она, в тот же вечер. Прямо на столе Ильи, еще одного моего близкого друга, врача из династии врачей, кому принадлежит клиника, в которую мы ездили. Дал ей время, решил, что пока трогать ее нельзя, чтобы не нервничала перед выступлением. Его я стараюсь не вспоминать, но когда закрываю глаза, каждый раз оно нахально вмешивается в мою реальность. Слишком трогательное, слишком…болезненное. Моя вина. Это я сделал ей больно, знаю, поэтому снова простил ей произошедшее на набережной. Черт, даже если бы она еще раз в меня выстрелила — я бы ее простил и защищал бы ото всех своих родственников также бескомпромиссно, как в первый раз.

— Не отрицаешь.

— Есть смысл?

— Нет. Я вижу, что ты подвис. Понял это, когда ты не предоставил подтверждение. «Телефон отключился», — передразнивает, а я закатываю глаза, — И в самый неподходящий момент…

— А ты мне так не веришь? Или это неочевидно?

— Ты подвис уже тогда, — констатирует, не спрашивает, но я и не собираюсь отвечать.

Для Лекса это очевидно, он не настаивает, но улыбается более уверенно, пока вдруг не перестает, а через миг не задает другой вопрос, который бесит меня еще больше.

— Скажи мне, ты думал о последствиях?

— В смысле?

Я притворяюсь, потому что понимаю, к чему он клонит. Думал и не раз, но хочу это признавать и обсуждать, но у Лекса другие планы.

— Ты понял о чем я.

— Она ничего не знает.

— А ты в этом уверен? Макс, посмотри на ситуацию объективно…

— Я смотрю объективно, — рычу, бросив предупреждающий взгляд на Лекса, — Она не знает, просто бесится, что я ей соврал.

И вру себе прямо сейчас. Я прямо читаю эту фразу в глазах брата, который предусмотрительно решает не развивать диалог дальше, потому что понимает: меня дико пугает ее слишком бурная реакция. Да, я ей соврал, да, нас кое что связывало с ее сестрой, о чем эта крыса Оксана рассказала в красках. Да-да-да, тысячу раз да к пункту о том, что я — мудак, но…разве этого достаточно, чтобы привести ее в такое состояние? Я изо всех сил стараюсь оправдать поведение Амелии ее ненавистью ко лжи, которую она даже на своего любимого Хана вылила с избытком, но у меня плохо выходит.