— Эмма Арнольдовна, счастлив видеть, — он распахнул входную дверь в четверть десятого, эта семейка всегда опаздывала. — А вы, юноша, мигом в мой кабинет, инструмент вас заждался.

Эмма, невзрачная женщина средних лет, благодарно кивнула, уселась на стул в углу, её сынок схватил скрипку, словно биту для лапты, и противно заскрипел смычком. Пилявскому очень хотелось оглохнуть, у мальчика явно проглядывали садистские наклонности. К счастью, через десять минут в дверь позвонили, на время прервав пытку.

— Ой, — мама юного таланта подняла голову, — Лев Иосифович, это мой муж. Он так хотел посмотреть на Жоржика. Жоржик, это папа пришёл тобой восхищаться.

Пилявский поморщился. Муж Эммы Арнольдовны, по её словам, был ответственным работником наркомата просвещения, и мечтал видеть сына великим композитором. Лев Иосифович ещё ни разу его не видел, и совершенно не желал этого.

— Уже иду, — он изобразил слащавую улыбку, отпирая замок и отодвигая задвижку.

В сени, толкнув Пилявского в грудь, молча зашёл худой мужчина среднего роста с офицерскими усиками и в пальто, на щеке его виднелся уродливый шрам. Следом за ним в дом прошли ещё двое, в кожаных куртках, оба крепко сбитые и невысокие, похожие друг на друга словно братья. У одного из них ухо было изломано.

— Позвольте, вы кто? — Пилявский посмотрел на Эмму, та, как ни в чём не бывало сидела на стуле, ссутулив спину и уткнувшись взглядом в окно. — Что себе ваш муж позволяет? Почему вы безобразничаете, товарищ?

— Ты смотри, артист, прям шапито представляет, — усатый встал посреди кабинета, заложив руки за спину, один из его подручных занял место у окна, второй — у двери. — Обождите-ка нас на кухне.

Эмма послушно встала, Жорик швырнул скрипку на пол так, что та треснула, ткнул Пилявского смычком в живот.

— Нажрал пузо, лишенец, ничего, сейчас сдристнешь чутка, — малец мерзко хихикнул и вышел вслед за матерью.

— Что всё это значит? — Пилявский вздёрнул подбородок вверх. — Как вы смеете, я профессор филармонии. Сейчас же вызываю милицию.

Один из незваных гостей, караулящий у двери, подошёл сзади и пнул хозяина дома под коленки, а когда тот шлёпнулся на пол, приставил к горлу нож. Усатый с кривой улыбочкой осматривал кабинет, даже зачем-то пощупал ковёр.

— Бедно живёшь, скрипач, я уж думал, давно хоромы выстроили. Где Станислав? — наконец спросил он.

— Так вам брат мой нужен? Он умер четыре года назад.

— Вот значит как, откинулся, гнида, а я поначалу думал, всё, сбежал пан Пиляцкий за границу с концами, плакали мои денежки, но потом кой-какой след нашёл, и по всей России его ищу уже несколько лет. Точно помер? А то ведь проверю.

— Да кто вы такие? На Немецком кладбище лежит, на четвёртом участке, хоть сейчас езжайте смотреть.

— И ничего не передавал для друзей своих? Деньги, к примеру?

— Какие ещё деньги? Если это ограбление, то возьмите в столе, и уходите, — Пилявский был напуган, но хорохорился и старался своего страха не показать.

Усатый кивнул, гость в кожанке споро обшарил ящики стола, нашёл в прикрытом фанеркой потайном отделении тощую пачку денег, пересчитал.

— Тридцать два червонца с мелочью, — доложил он.

— Большая сумма, не один день копил, — усатый подошёл поближе к Пилявскому, и резко ударил того ногой в живот. — Куда твой брат золотишко девал, падла?

Хозяин дома открыл рот, хватая воздух, и тут же получил удар в ухо, потом его вздёрнули наверх, и начали избивать, заткнув рот старым вонючим носком. Подручные усатого били умело, заставляя учителя музыки выть и извиваться, но до потери сознания не доводили.

— Оставьте его пока, — распорядился главарь через несколько минут, подошёл почти вплотную, схватил Пилявского за волосы, запрокинул голову, остриём ножа вытащил носок изо рта. — Ты уж припомни, скрипач, куда что он положил. Времени у нас много, а у тебя совсем мало. Что молчишь, рожа интеллигентская?

— Обделался он, — доложил один из подручных, — эй, гляди, глаза закатил, неровён час помрёт.

— Так вы с ним поаккуратнее, — усатый засунул носок обратно, надрезал Пилявскому кожу возле глаза, подцепил кончиком лезвия. — Бережно.

Тридцатое отделение милиции располагалось рядом с пожарной частью в бывшем Сокольническом полицейском доме, построенном архитектором Геппнером, и охраняло население дачного московского района от бандитов, воров и прочих несознательных элементов. По сравнению с соседними, двадцать девятым, обслуживающим вокзалы на Каланчёвской площади, и тридцать шестым, охраняющим покой жителей Преображенки и села Черкизово, у тридцатого была своя специфика — на его территории располагался Сокольнический лес с его тропинками, аллеями, дачными домами, местами отдыха, воровскими малинами и бандитскими притонами, переходящий дальше — в Погонный Лосиный остров. Здесь преступный элемент чувствовал себя привольно, милиционеры при всём желании не могли охватить все тропки своим вниманием, сил оставалось только на основные просеки и центральный круг. Зато в остальном район был спокойный — тут хватало и больниц, и заводов, частный сектор был небольшой, не то что в Черкизово, а рабочий люд селился по каменным домам. В жилой застройке громких преступлений было немного, если и проявлял себя криминальный контингент, то скорее по мелочи. Барыги, проститутки, несколько злачных мест с азартными играми и кокаинистами, всех их наперечёт в отделении знали.