– Ведь нас должны оповестить? – шепчет Нура, в сотый раз заглядывая в телефон.

– Не обязательно, – отвечает Свен. – Пусть лучше работают, не отвлекаясь на сообщения нам.

– Да как же, – всхлипывает Нура, – ведь террористы знают, что мы знаем.

– Чепуха! – фыркает Бритта.

Все разом поворачиваются к ней, и она поясняет:

– Эти типы будут землю носом рыть, потому что рискуют потерять все. Они будут тянуть резину, пока не почуют опасность. Но на краю бездны они зашевелятся.

– Глупо недооценивать их некомпетентность, – возражает Нура.

– Ты права, – соглашается Бритта.

– И ловкость террористов, – добавляет Свен.

– Тоже верно.

Тревога опять сковывает сотрапезников.

И Ноам снова невольно ныряет в прошлое. За все прошедшие эпохи ему и в голову не приходило, что когда-либо ему доведется пережить подобное. В XXI веке есть что-то уникальное и гнетущее.

Совсем недавно Ноам очнулся в Бейруте после спячки продолжительностью в несколько десятилетий и поначалу восхитился новой эпохой, где каждый может воспользоваться чудесами развитых технологий; он отметил повышение уровня жизни и рост числа стариков в отличной физической форме. Но потом встретил молодых людей, которые были подавлены, не видели для себя будущего, смертельно его боялись и осуждали политиков за вялость и бездействие в вопросах защиты окружающей среды. По всей планете они размахивали транспарантами с жуткой фразой: «В котором часу конец света?» Ноам украдкой вздыхает. Опять этот вечный конец света! Страх перед будущим живет испокон веков: едва люди научились думать, они стали бояться. За восемь тысяч лет Ноам много раз сталкивался с этим страхом. По ходу времени видоизменялось и само представление о катастрофе – потоп, молния, угасание солнца, пандемия, землетрясение, цунами, тепловая смерть вселенной вследствие энтропии; сменялись ее виновники – языческие боги, единый бог, природа, человек; менялись и ее причины – жестокость богов, возмездие Яхве, законы биологии, бесконтрольное загрязнение природы, – но неизменными оставались смятение и ужас. Однако в этом веке Ноам замечает существенное новшество: прежде апокалипсис был пророческим измышлением, теперь же знаки его приближения мы видим в реальной жизни. Видовое разнообразие скудеет, ледники тают, столбик термометра ползет вверх, наводнения учащаются, периоды летней жары удлиняются. Апокалипсис покинул свое древнее жилище – страну химер – и воплотился в жизнь: перестав тревожить мозг, он обосновался на земле.

Жужжит Нурин телефон. Пока она открывает сообщение, все сверлят ее взглядом.

– Победа! В Соединенных Штатах армии удалось предотвратить теракт. В других странах полиция выявила ячейки террористов и задержала их. Сеть обезврежена.

Нуре приходится прочесть сообщение несколько раз, чтобы тревога улеглась. Все расслабляются, за столом воцаряется эйфория.

– Skal! [1] – восклицает Свен, поднимая бокал.

– Skal! – подхватывает Бритта с порозовевшими щеками.

Четверо чокаются.

Обстановка разряжается, ресторан вновь обретает свое очарование, и течет беседа, живая, разнообразная и легкая. В считаные минуты Бритта становится беспечным подростком, она фыркает, шутит и смеется, ей снова пятнадцать лет. Ноам заметил, что Свен с дочкой общаются на одной волне, и не успевает один из них закончить фразу, как другой покатывается со смеху. Нура благостно наслаждается этим сообщничеством.

Ноам наклонился к Нуре с вопросом:

– Главаря, Д. Р., захватить удалось?

Нура моргнула, заметив:

– В сообщении о нем ничего не сказано. По-моему, это подразумевается.

– То есть Д. Р. находится в тюрьме?

Нура выразительно взглянула на Ноама, мечтая, чтобы он заткнулся.

– Д. Р. находится в тюрьме.

Они смотрят друг на друга, и на сей раз им видится одна и та же картина: они представляют своего извечного противника Дерека в застенках, наконец обезвреженного. Если бы это было так…

Прозвучал колокол, возвещая новую фазу вечера.

Зал заполнялся посетителями, шумными и возбужденными. Они только что слушали поблизости «Дон Карлоса» Верди и теперь оживленно обменивались впечатлениями.

Вдруг грянули аплодисменты. Гости встали и устроили овацию великану, вошедшему с охапкой цветов.

– Ой, мама, это же Матс Блом! – воскликнула Бритта.

Она тоже вскочила и зааплодировала как ненормальная.

Нура в двух словах пояснила Ноаму, что Матс Блом в Швеции – настоящая звезда: этот певец с дивным голосом выступал в группе хард-рока, которую молодежь очень ценила, потом переключился на лирические песни, теперь соединяет популярную музыку с классикой, и его аудитория очень расширилась.

Пока Матс Блом в сопровождении импресарио шествовал к столику, овации нарастали, грянули крики «Браво!». Его выступление в партии Филиппа II было великолепно. Матс сделал несколько приветственных жестов, изобразил смущение в связи с неугасающими восторженными возгласами; импресарио что-то шепнул ему на ухо. Герой вечера взмахнул своими немыслимыми ручищами, требуя тишины, и отблагодарил поклонников, запев одну из своих лучших арий:

Ария Зарастро из «Волшебной флейты» взлетела под стеклянный купол.

Голос Матса напоминал расплавленную лаву, черный уголь нижнего регистра вверху превращался в раскаленные уголья. Текучие, плавные звуки свободно сливались без помех и прорех в пластичные фразы. Тело певца, поначалу массивное и тяжелое, обретало свою подлинную суть, оно становилось музыкальным инструментом, резонатором, обителью звуков. Роскошному голосу и анатомия под стать. Сочная густота тембра может объясняться лишь комплекцией пышущего здоровьем борца. Стоит Матсу запеть, и уже нет у него лишних килограммов.