– На аппарате могла действовать искусственная сила тяжести.

– Тогда отчего у Фауста закружилась голова?

– Но вы заметили, что это случилось лишь раз за весь восьмидневный полет?

– Временная поломка?

– Если хотите.

– Можно предложить и другое объяснение этому умолчанию, - заметил историк.
– "Письмо" опубликовано через 47 лет после смерти Фауста. Мы не знаем, сколько раз письмо Ионе Виктору редактировалось, сокращалось и дополнялось, прежде чем оно было напечатано в типографии Иоганна Шписа. Но если даже это подлинный текст письма, проблема его соответствия действительным наблюдениям и ощущениям Фауста не становится более легкой. Достаточно вспомнить подробное описание сказочных драконов. Современники доктора и народная легенда о нем сходятся в мнении, что Фауст был весельчаком и мистификатором, обожавшим разыгрывать своих напыщенных коллег. Вряд ли от него можно ожидать чего-то вроде бортжурнала полета, даже если бы этот полет вправду состоялся.

– Главное все-таки не в том, о чем Фауст умолчал и почему именно, сказал докладчик.
– Важно другое: можем ли мы выделить в его письме картины, какие не было бы в состоянии создать даже самое буйное воображение человека XVI века. Я предлагаю для конкретного обсуждения четыре пункта: 1) Черное небо на высоте более 80 километров. 2) Внезапное вращение неба на восьмой день полета. 3) Площадь обзора и возможность разглядеть те или иные объекты. 4) Ослепительное и яркое небо.

– Черное небо люди впервые увидели в тридцатых годах нашего века, заметил физик.
– Но это не было открытием для ученых. Представление о черноте космоса было выведено теоретически.

– Но не в XVI веке?

– Нет. Мы не знаем таких работ столь большой давности. Впрочем, ведь и великие открытия Леонардо .да Винчи стали известны лишь в XIX веке, и то лишь по воле случая - нашелся его рукописный архив.

– Площадь обзора с такой высоты примерно соответствует действительной, - сказал математик.
– Но, зная геометрию, Фауст мог легко эту площадь вычислить.

– Учебника Эвклида для этого хватило бы?
– спросил историк.

– Да. Хватило бы и одной теоремы Пифагора.

– Что же касается слепящего света в связи с близостью Солнца,, . гдобавил физик, - Фауст мог его ощущать, только если смотрел прямо на Солнце. Достаточно ему было немного отклониться в сторону (а судя по письму, у него был круговой обзор), как Фауст вновь бы увидел черное небо.

– Стало быть, и это сообщение не может быть весомым доводом, согласился докладчик.
– Остается "вращение неба".

– А Фауст не мог страдать, скажем, лабиринтитом, как Свифт?

– Во веяном случае, он, как врач, мог быть знаком с этой болезнью, заметил историк.

– Будем подводить итоги, - сказал председатель.
– Как же мы в целом оценим "письмо" Фауста?

– Мне кажется, - сказал историк, - что Фауста надо рассматривать на фоне его эпохи. Он родился около 1480 года и умер в 1540 году. В 1488 году в Европе впервые был напечатан в подлиннике греческий писатель (Гомер), а к 1520 году все важнейшие работы греческих авторов, дошедшие до нас, были опубликованы. После тысячелетнего забвения в руках европейских ученых внезапно оказалась огромная сокровищница античной мысли. Фауст мог почерпнуть оттуда чрезвычайно многое. Если взять "письмо" Фауста в целом, а не только четыре положения из него, выбранные докладчиком, окажется, что космогонические представления Фауста гораздо ближе к представлениям древнегреческих философов-материалистов, чем к данным науки XX вена.

– И все-таки это был большой человек, - сказал докладчик.
– Ведь знаменитый "Молот ведьм", пособие по уничтожению инакомыслящих, был напечатан впервые почти одновременно с Гомером, в 1487 году, а к 1520 году выдержал тринадцать изданий с предисловием папы римского. Фауст очень рисковал. Может быть, я неправильно выбрал эпиграф н докладу?

– А какой следовало бы избрать?

– Случалось, что шутовская форма изложения истин помогала избежать костра, - заметил историк.
– У великого Рабле, например, были современники и единомышленники, которые сказали куда меньше, чем он, но сделали это в более серьезной форме - и поплатились жизнью.

– Да, может быть, доктор Фауст и не был, в сущности, таким уж весельчаком...
– сказал кто-то.