Но в сторону усадьбы Ферри Робер смотреть не стал, как не вспомнил о тропинке, открывавшейся у него за спиной.

Он застыл в оцепенении, не в силах пошевелиться и не сводя глаз с поворота.

Наконец из-за ветвей показался крестьянин. Он шагал быстро, с охотничьим ружьем под мышкой.

Подойдя поближе, крестьянин остановился и поднял руку. В ту же секунду тьму разорвал луч электрического фонарика, и мужчина пошел дальше.

Свет ослепил Робера. Юноша прикрыл глаза рукой и наклонил голову.

– Господи Боже!
– кричит крестьянин.
– Да он весь в крови!
– Он поднес фонарь к самому лицу Робера. Тот стоял не шелохнувшись.

– Убери руку!

Робер покорно отвел руку и заморгал.

– Пайо!
– обронил мужчина.
– Это же сын Пайо! Крестьянин умолк, оглядывая юношу с головы до ног, затем жестко спросил:

– Ну, говори, что ты натворил? Что наделал-то, а? Собака перестала рычать, теперь она принялась обнюхивать ботинки и брюки Робера. Крестьянин опустил фонарик и выключил его. Ярко светила луна. И хотя они стояли в тени деревьев, им было хорошо видно друг друга.

– Ну, Пайо, говори, что ты натворил?
– снова требовательно промолвил крестьянин. Разведя руки, Робер безвольно опустил их и пожал плечами. Пес стал лизать ему руку. Мужчина повторил вопрос, затем перекинул ружье за спину, схватил Робера за плечо и встряхнул, воскликнув - Да отвечай, Господи Боже, отвечай! Что ты натворил? Ты поранился?

В ответ юноша отрицательно помотал головой. Тогда мужчина завопил и стал трясти его изо всех сил.

– Ты учинил какую-нибудь пакость! Опять что-нибудь напакостил! Ведь это ты заявился ко мне прошлой ночью, да? Ты! Признайся, что ты! Ты и твои друзья-приятели!

Робер кивнул и тут же получил пару крепких оплеух. Он пошатнулся, но только ниже опустил голову, так ничего и не сказав.

– А сегодня?
– не унимался папаша Бувье.
– Что ты сегодня учинил? Вы что, резали кур или кроликов? Почему ты весь в крови?

Несколько секунд слышался лишь рев ветра да издали доносился неумолчный яростный лай собак, сквозь который порой слышались голоса людей. Робера колотило, он чувствовал, как к горлу подступает рыдание. Все перепуталось у него в голове, и он едва слышно прошептал:

– Я не хотел.., нет, нет, я не хотел... Крестьянин склонялся к нему, чтобы разглядеть повнимательнее, и снова спросил:

– Кто еще с тобой был? Ну, говори! Робер покачал головой. Папаша Бувье покрепче схватил его за руку и опять тряхнул изо всех сил, выкрикнув:

– Ах, ты ничего не скажешь?! Посмотрим! Вы уже давно шарите в наших местах! Тебе придется все рассказать, и тогда мы переловим всю вашу банду! Теперь вам не поздоровится! Имей в виду, это дорого вам встанет!

Робер молчал. Тогда папаша Бувье развернул его за плечи и толкнул вперед - Давай, топай!
– приказал он.
– Сейчас поглядим, что ты запоешь, когда за тебя возьмутся жандармы!

Робер заплакал. Он плакал навзрыд, чего с ним не случалось уже много лет. Он брел по дороге, а за ним следовали крестьянин и его собака.

Весь противоположный склон долины был залит лунным светом. Лишь одно красное пятно алело в этом холодном сиянии: ярко освещенный двор фермы Ферри. И рядом - еще одно алое пятно, поменьше: свет горел в широко распахнутом окне в комнате Жильберты.

Все это Робер видел сквозь слезы. Теперь вся долина представлялась ему словно сквозь светящуюся пелену. Он поискал глазами виллу Комб-Калу, но так ничего и не разглядел На мгновение у него в голове мелькнули мысли о работе, о начатой траншее, об инструментах, сваленных в водоеме, где постепенно прибывала вода. Все мешалось у него в голове: жесткий взгляд хозяина, глаза хозяйки, фотография баскетболисток.. Юноша зажмурился и несколько шагов прошел вслепую, а потом вновь уставился на дорогу.

Там, где ручей подступал совсем близко к старой дороге, в лунном свете сквозь ветви деревьев поблескивал ручей.

Поравнявшись с Малатаверном, Робер замедлил шаг. Но крестьянин толкнул его, и юноша снова зашагал вперед и остановился там, где ограда кончалась и открывался двор фермы.

Взгляд его сейчас же упал на едва заметную в тени дома темную массу, лежавшую на земле.

– Да иди же, иди, Господи Боже мой, - буркнул папаша Бувье, в очередной раз толкнув его в спину.

Но Робер только вяло отмахнулся. Правда, рука его тут же безвольно упала. Юноша открыл было рот, пытаясь что-то сказать, но не смог выдавить из себя ни слова.

– Давай, давай, топай! Я не собираюсь всю ночь разгуливать с тобой по лесу... Топай, гаденыш!

Робер прибавил шагу. Он непроизвольно сжал кулак, а когда попытался разжать его, почувствовал, что пальцы слиплись от крови...

Во рту стало горько, он остановился, и его вырвало.

– Надо же, ты, оказывается, в стельку пьян, - хмыкнул фермер.
– Шагай, поганец, шагай!

Вскоре они дошли до старой дороги. Там было светло почти как днем.

Робер плакал; слезы лились сами собой, он не всхлипывал, не рыдал; все происходило механически, так же механически он брел, тупо переставляя ноги.