— Ну? Чего замолчал? — уже начиная гневаться спросила государыня.

— Отчего, матушка, не поставить цесаревича во главе Москвы? — выдал наконец свою мысль Шувалов.

Теперь уже не спешила отвечать Елизавета. Да она и не обязана была это делать. На первый взгляд, государыню устраивало такое решение вопроса. Но что делать с московским дворянством, которое способно и воду помутить, а тут рядом наследник престола? Между тем императрица понимала, что ее больше обуревают эмоции, чем разум. Нельзя же бояться всего и всех.

— Так и поступлю. Отправь, Александр Иванович, кого посмышленее, чтобы привез Петрушу, да только объяснил племяннику все, а то Петр Федорович может и наговорить чего лишнего и мне, и еще кому… Петра Румянцева и отправь, они приятельствуют. Петр Александрович пусть и за девицами волочится, но муж разумный. Вот он и подговорит цесаревича правильно поступить, — повелела государыня и улыбнулась: решение проблемы ей показалось удачным.

*…………*……….*

Царское село

13 декабря 1750 года

— Степан Иванович, искренне рад Вас видеть, — сказал я, приветствуя Шешковского.

Я действительно был рад его видеть, тем более, когда мой человек, не побоюсь этого слова, соратник, входил во дворец в Царском Селе не с заднего входа через подкупленных людей Разумовского, а с парадного, на всеобщем обозрении. Подобного допустить не могли не только сами казаки Разумовского, но и другие заинтересованные люди и службы. Уверен, что соглядатаи Тайной канцелярии, может, не на постоянной основе, но некоторыми набегами в месте моего заточения появлялись. Они точно были, даже и по сусалам разок получали.

Если Степан Иванович приехал вот так, открыто, значит, случились какие-то подвижки и изменения в моей судьбе. Это было бы очень даже вовремя, так как я уже начинал разрабатывать планы, как мне отсюда выйти. Рискованные планы, нужно сказать, которые при некотором видоизменении можно было переориентировать на другие судьбоносные и для меня, и для Российской империи направления.

— Ваше Высочество, государь-цесаревич! — в этот раз я не хотел одергивать Шешковского и указывать ему на то, что позволил обращаться по имени отчеству.

Я тоже человек, и ничто мне не чуждо, как и некоторая порция если не лести, то чинопочитания, даже от того, кто является моим главным, если убрать за скобки Ломоносова, тайнохранителем.

— Разъясните, Степан Иванович, что это за спектакля с гордым вашим вхождением через парадную дверь! — усмехнулся я, припомнив, как горделиво, с поднятым до облаков подбородком, Шешковский проходил пост охраны во дворце.

— Все меняется, государь-цесаревич, при дворе все судачат о том, что женское сердце Елизаветы Петровны оттаяло и она ищет способ, как бы половчее обставить Ваше возвращение, — Степан Иванович излучал неподдельную радость.

— Это девицы при дворе могут слухи разносить. Каковы истинные причины смены опалы на милость? — спросил я, нисколько не доверяя слухам. Особенно мне все меньше верилось в то, что на вершине власти сильно правят эмоции. Там еще тот цинизм и прагматизм, успел убедиться.

— Конечно, Петр Федорович, досужие сплетни часто около истины, но редко ею являются. Сейчас, да уже и чуть ранее, понятно, почему именно с Вами так поступили. Государыня, как и ее приближенные, стремились укрепить свое положение, приписав успехи в политике себе, — настроение Шешковского сменилось на угрюмое.

— А я так понимаю, что Ваше мнение иное? Считаете, что это я — кузнец русских побед? — я встал со стула и подошел к сидящему Шешковскому, положил ему руку на плечо. — Степан Иванович, это победы России, а вот кем я буду в империи, это действительно для меня важно, да и для Вас… Впрочем, проясните для меня те изменения, что происходят в Петербурге, может, что-то новое для себя и пойму.

— Конечно, Ваше Высочество, — было видно, что таким панибратством Шешковский проникся. — Извольте…

Особо ничего нового для меня безопастник не прояснил. Уже было понятно, что моя ссылка — это ничто иное, как одно из мероприятий для укрепления императорской власти Елизаветы Петровны. Гвардия ликовала, получив и премию, и повышение выплат, и довольствия. Флот также не был обделен подобными дарами от государыни. Многие офицеры среднего звена получали повышение в чине, даже Суворову дали аж бригадира, а Петр Салтыков стал генерал-фельдмаршалом. Серебро и имения лились на головы офицеров плотным дождем. Газета и журнал разразились хвалебными реляциями о мудрости, милости и щедрости императрицы, забывая упомянуть мое имя. Эх, Катя, Катя! Она же все еще редактор журнала «Россия». Могла бы пропустить в номер и более нейтральные статьи, хотя бы с моим именем на втором плане после «отцов русских побед» и их «матушки-государыни».