– И всё же я вынужден выполнить приказ. Нападение на особистов произошло на глазах множества свидетелей. Это просто так не оставят.

– Да что вы? Моего дядю расстреляли, без суда и следствия, а он Герой Советского Союза, и всё равно никто не был наказан. Не верю я вам.

Однако сдаться всё же пришлось. Мне связали руки, забрали вещи, браслет снять не смогли, я магнитный замок активировал, опция такая, Марту забрали, и по приказу полковника отправили в медсанбат. Я внимательно проследил где он, ночью моё время, посмотрим кто кого. Меня же завели в одну из изб, тут похоже жилое помещение. Руки связаны сзади были, многие видели, что я могу голыми руками сделать, и проявили разумную предосторожность. Кстати, орден сорвали, мол, не по чести носить. Какой-то батальонный комиссар из Политуправления был. Майор, если на армейские звания перевести.

– Поговорим?
– спросил полковник, усаживаясь за стол, меня напротив посадили.

– С такими подонками как вы, общаться не намерен.

– С чего же такие категоричные эпитеты? У меня приказ, задержать тебя до прибытия особой группы. Особист бомбардировочного полка уже позвонил, сообщил о твоём побеге, и что возможно ты появишься тут, пленница тебя интересовала. Кстати, на тебе ещё нападение на командование полка.

– И что? Какие они имели право меня задерживать? Я ребёнок, под советские законы не попадаю. Тем более это командование сгубило моего дядю, Юрия Некрасова. Так что, я их в дёсны должен целовать за это?

– Дядя что был расстрелян?

– Повезло ему, нырнул под пули и сигнал в реку. А вот другого лётчика убили. Ни за что. Так что НКВД я не очень люблю. А подонками вас считаю по делу. Не арест, тут причиной, приказ есть приказ и его нужно выполнять, а за сорванный орден. Меня им наградили двадцать третьего июня за оборону Севастополя. Лично командующий Крымскими войсками.

– Этому есть подтверждение?

– В вещмешке наградное удостоверение. В серебрённом непромокаемом портсигаре. Трофейном.

Полковник сам всё достал, открыл портсигар, газету со статьей обо мне тоже достал и всё изучил.

– Действительно, похоже награда твоя. Сейчас принесут орден.

– Можете оставить себе.

– Не понял?

– Моего дядьку, который погиб три дня назад, ночью, трибуналом лишили звания и всех наград. Причём за то, что его при расстреле сотрудниками НКВД не достреляли. Тот обиделся, награждал его не трибунал, а лишили за те дела за которые награды лишать нельзя, за ратные подвиги. Поэтому, когда его восстановили в звании, награды постановили вернуть, он их не принял, а там и Звезда Героя была. Сказал, что раз государство его лишает наград, то для государства эти безделушки, как и ратные подвиги, ничего не значат, они полностью обесценились. И раз государство так относится к боевым наградам, как к мусору, то и он носить их не смеет. В общем, отказался он от них, швырнул в рожу тем, кто их забрал. Я полностью согласен с решением своего дяди. Вот и вам швырну. Ведь и для вас этот орден лишь пустышка, захотел сорвал, захотел вернул. Мрази вы.

– Это сделал не я.

– Без разницы, подчинённый ваш, а раз вы его не остановили, в ответе за сделанное. Поэтому подонками вы все стали с этого момента. А с подонками я разговоров не веду.

Отвернувшись, я отказался общаться с полковником, и меня отвели в другую комнату, тот повторно начал перечитывать статью в газете. Тут лежанка была, я на неё лёг, в комнате дополнительно два командира остались, сидели на лавке, меня охраняли. Пока было время, я на боку уснул, руки-то за спиной связали, и к прибытию тех, кто меня искал, какой-то спецгруппы, успел выспаться. Подняли меня, когда снаружи уже было темно. Снова завели в ту комнату где ранее полковник пробовал допрашивать. Там за столом сидел знакомый майор госбезопасности, только форма в этот раз была на подполковника РККА. Тот самый что приходил ко мне Некрасову в больницу, описывая всё по расстрелу и остальному.

– Проходи, присаживайся Сергей, - сказал тот.

В комнате было ещё два бойца той же структуры, но одетые в обычную форму красноармейцев, только видно, что бойцы серьёзные. Один такой на моей гранате ранее подорвался. Вот мне сняли верёвки, и разминая кисти, я подошёл к столу и сел. Там стояла тарелка с наваристым борщом, да ещё со сметанной. Кучеряво живут авиаторы. Хотя да, сам так питался. Только ложку трогать я не стал, а откинувшись на спинку стула, задумчиво изучал майора.

– Что-то не так, не хочешь есть?
– спросил тот участливым тоном.

– Помнится, майор госбезопасности равняется званию армейского полковника. Вас выгнали из НКВД и перевели в армию?
– спросил я.

– Откуда ты знаешь?
– насторожился тот.

– Память на лица хорошая. Видел я вас раньше. Дядька с вами общаться не особо хотел, не понравилось, что ваши его расстреливали, мы с ним общались, когда тот разведку вёл на Севером фронте, вот и я вас недолюбливаю. Мою пленную тоже ваши избили. Поэтому общаться не хочу и не буду.

– Ясно. Где германская субмарина?

– Какая? Их у Германии много.

– Та на которой ты четырёх лётчиков в Кронштадт доставил. В их мешках больше трёх тысяч солдатских и офицерских финских документов было. Говорят, твоя работа.

– Во-первых, я уже говорил, что не желаю с вашим братом общаться. Во-вторых, какое вам дело где МОЯ субмарина? В-третьих, мне ясно показали, как тут относятся к людям. За то что я воевал за наших, с меня сорвали орден, честно заработанный. Это как плевок в лицо. Дядя Юра был прав отказавшись от своих наград, они обесценились. Так что вернусь на лодку, и отправлюсь в кругосветное путешествие. А что, я шесть языков знаю, не потеряюсь.