— Илья Сергеевич, а что происходит?

— Наводнение, Павел Алексеевич. Да такое, что сроду не видали! Третий день льет не переставая, да еще Ладога из-за тепла вскрылась, и пошла нагонная волна. Из-за этого все казематы через сливные трубы и затопило.

Я проследил за взглядом майора. Внутренний дворик тюрьмы весь был под водой, ливневка совершенно не справлялась. Хотя какая уж ливневка, есть ли она тут вообще? В лучшем случае прокопали дренажные канавы, по которым вода самотеком уходит в ров, что перед крепостной стеной тюрьмы. Или течет прямиком в Ладогу по подземному отводу.

— «Разверзлись хляби небесные…» — процитировал я пришедшие на ум слова из Библии.

— Книгу Бытия цитируете? А я слышал вы безбожник, Павел Алексеевич, от причастия отказались?

— Церковь и вера в бога — это совершенно разные для меня вещи — пожал я плечами — и сильно сомневаюсь, что Господу нужны посредники, чтобы услышать чаяния людей. Особенно такие, как попы из Синода.

Турубанов хмыкнул, но оставил мои крамольные заявления без комментариев.

— Все узники на время переводятся на первый этаж — майор кивнул в сторону арестантских, где нас с Петром «оформляли» по приезду — Жду курьера с приказом от Его императорского величества. О случившемся бедствии я государю уже сообщил, поскольку имею право личного доклада на прямую, минуя его канцелярию.

— Так это же отличная новость! — с сарказмом произнес я — Вот царь нас всех и спасет.

— Все насмешничаете?

— Что вы?! Не имею такой привычки. Только на помощь императора и уповаю!

Турубанов недовольно поморщился и махнул рукой надзирателям, чтобы те отвели меня в арестантскую. Мое новое «жилище» оказалось в самом конце коридора. Тут было несколько узких камер, которые запирались не привычными дверями с окошком, а решетками из толстых прутьев.

Я стянул мокрые сапоги и брюки, оставшись босиком и в одних подштанниках, отжал низ штанов и развесил их просохнуть на стуле. Натянул сухие запасные носки и сделал несколько разогревающих движений, поскольку в камере было прохладно. В животе заурчало от голода… Завтрак мы пропустили, обед тоже под большим вопросом — похоже майору сейчас не до кормления узников. Вообще-то по такой погоде могли бы и печурку в камере затопить!

— Что вы делаете, сударь? — со стороны коридора раздался мужской голос. Причем, знакомый. Певец!

— Разогреваюсь, чтобы не заболеть.

Я подошел к прутьям решетки. В камере напротив, за таким же ограждением стоял высокий мужчина с длинными темно-русыми волосами, собранными в хвост. Вся верхняя часть его лица, включая нос, была скрыта странной маской из черной кожи. Открытыми оставались только рот и подбородок, но из-за усов и бороды даже возраст узника определить было невозможно, не то что разглядеть черты его лица.

Одет он был в очень поношенный сюртук и брюки и, так же как я стоял в одних носках.

— Кем вы будете, милостивый государь? — вежливо поинтересовался «маска».

— Бывший граф Стоцкий — я с иронией отвесил поклон — К вашим услугам.

Расшаркивающийся офицер в подштанниках — это натуральный сюр. Сразу вспомнился проигравшийся генерал Чарнота из булгаковского «Бега».

— Это который же Стоцкий? Младший или старший? — поинтересовался мой визави

— Старший.

— Павел Алексеевич?

— Да, это я. С кем имею честь? — я чуть не рассмеялся. Уровень фантасмагории все рос и рос.

«Певец» покачал головой.

— Я должен остаться инкогнито. Для вашей же пользы. Неизвестно, как все повернется — знание моего имени может принести вам несчастье.

— Даже так? — удивился я, присаживаясь на шинель, брошенную на пол — А почему на вас эта странная маска?

— И об этом я умолчу. По той же причине.

Умолчит он… В истории России была всего одна «железная маска» — свергнутый император Иоанн Антонович. «Правил» правнук царя Иоанна V недолго, будучи совсем младенцем. Его семью из Брауншвейгской ветви быстро свергла Елизавета — шустрая дочь Петра Великого, та самая «веселая императрица», взошедшая на трон на штыках гвардейцев. После чего она заточила все это семейство черте куда. В Холмогоры? Даже и не припомню точно… А вот Иоанна Антоновича убили именно здесь — в Шлисской крепости, при попытке заговорщиков освободить его. В любом случае это было лет шестьдесят назад, а то и больше.

— Сколько же вам лет? Это, надеюсь, не секрет?

— Тридцать пять исполнилось недавно.

— И сколько вы тут сидите уже?

— Больше пяти лет — «маска» тоже переместился на пол, по моему примеру. Запрокинул голову, опершись затылком о стену — Спасибо дару, он у меня сильный. Не одаренному здесь трудно выжить.

— Для человека, который провел в этой тюрьме пять лет, вы рассуждаете очень здраво. Я уже через месяц, проведенный в местном каземате, чуть не тронулся умом…

Тут я понял, что ляпнул бестактность. Черт, как неудобно-то получилось.

— Продолжайте, Павел Алексеевич — коротко хохотнул «маска» — Заканчивайте вашу мысль. Ладно… давайте я закончу. В тюрьме есть свою плюсы, как ни странно. Арестанты не болеют моровыми поветриями, их не убивают на войне, тут можно упражнять до бесконечности свой родар… Особенно, если вами не заинтересовались инквизиторы и не иссушили источник.

— Какой он у вас, кстати? — прервал я узника — Ваш родар…

— У меня их два. Один… Про один я умолчу с вашего позволения. А второй — это Безупречная память. Я не забываю ничего, что увидел, услышал или прочитал. Очень безобидный, но и очень полезный дар в одиночной камере. Можно до бесконечности перебирать свои прошлые воспоминания, заново проживая каждое мгновение. Ах, сколько раз я проигрывал все наши беседы с… впрочем, не важно с кем.