— Анисим, все сделал, как я велела?

— Все, голубушка! Нарочно на исповеди громко возмущался, чтобы меня диакон услышал. Да, ты не переживай, милая — он завсегда подслушивает там. И Прошка мой потом видел, как он в усадьбу помчался, барину докладывать.

Василиса задумчиво покрутила прядь волос, посмотрела на реку. Лед на речке потрескивал, вот-вот вскроется. Шла новая оттепель, а за ней и весна. Анисим — здоровый, лохматый мужик в заячьем тулупе — потыкал посохом речку. Сразу же нашел полынью у берега.

— Эх, на рыбалочку бы сходить подленую последний разок. Да страшно. Провалиться можно

— Да кого ты сейчас поймаешь-то?

— И щука клюет и окунь!

— Не о том думаешь, Анисим! — притопнула сапожком Василиса — Повторю, ежели забыл. Главное — не забудь погроме причитать и всхлипывать, когда подручные барина за тебя возьмутся. Изувер этот должен поверить, что ты, Анисим, не по своей воле предаешь меня и поведешь их к капищу, понял?

— Я-то понял, но как же ты, Василисушка? Бахметьев же хуже зверя лютого! У него же горящая рука! Как вдарит пламенем мажеским, так человека убить может.

— За меня даже не беспокойся. Богиня Мара этого зверя давно уже заждалась и ошейник из черного камня для него приготовила.

— Того самого? Инквизиторского?

— Того самого — хищно улыбнулась Василиса — Твое дело — довести барина с его подручными до моей избушки, и самому побыстрее оттуда уйти. А в деревне всем скажешь, что хозяин тебя прогнал, и ты не посмел его ослушаться. Они, мол и по своим следам легко с болот выйдут.

— Тревожно мне за тебя, голубушка… — покачал седой головой мужик — Я-то что, моя жизнь и полушки ломаной не стоит. А вот без тебя нам всем лихо будет.

— Мокошь-заступница не даст меня в обиду. А вы хоть вздохнете при новом барине. Главное — ни одной живой душе никогда не говори о нашем уговоре. Бить будут, жечь огнем, ноздри рвать — стой упрямо на своем: знать ничего не знаю! И помни, что для детей своих стараешься и внуков. Иначе и они все будут жить скотами бессловесными при нынешнем барине-звере…

— Тихон, седлай коней! И поспеши. Кажется, добыча сама нам в руки идет!

Бахметьев ворвался в караульную возбужденный, в коротком полушубке нараспашку, с азартным блеском в глазах. Казалось, он даже помолодел в предчувствии предстоящей охоты. И гридни, словно заражаясь его азартом, повскакали из-за стола, побросав недоеденное.

— Сейчас будет в лучшем виде, барин! Куда хоть едем?

— В Михайловку. Ведьма там объявилась! Все кончилось мое терпение, возьмем ее нечестно и к инквизиторам потащим. А заодно и смотрины в деревне проведем.

Его подручные понимающе переглянулись и оскалились многообещающими улыбками. На эту стерву у всех был зуб. Степану она летом отказалась лечить сломанную руку, над Прохором зло посмеялась, когда он, краснея, пришел к ней со срамной болезнью, а Мишке эта гордячка прилюдно влепила пощечину, когда он попробовал подкатить к ней на прошлогодней ярмарке. Ну, сказал ей пару скабрезных комплиментов, так чего сразу бить-то по морде? Еще и грязной хозяйской псиной при его городских приятелях обозвала. Теперь за все заплатит…!

Через десять минут небольшой отряд уже мчался по проселочной дороге в сторону дальнего села. Распутица еще не добралась сюда, зимник был хорошо наезжен крестьянскими санями, и всадники неслись во весь опор, наперегонки с ветром.

— Ваша милость, лошадей так загоним! — крикнул на скаку Степан

— Не твоя печаль. Главное, не упустить гадину. Выберется на Волховский тракт — и поминай, как звали!

…В Михайловку всадники влетели часа в два пополудни. Проскакали через всю деревню и безошибочно остановились у избы местного бондаря Анисима. Пока барин, слезал с коня и разминал затекшие ноги, Мишка с Прохором уже вломились в избу и, заломив за спину руки, выволокли оттуда перепуганного мужика. Бросили его перед хозяином полураздетого и босого на сырой снег, Степан придавил ему спину сапогом, не давая подняться.

— Лекарка где? — спросил Бахметьев, брезгливо приподняв подбородок холопу кнутовищем

— Какая лекарка? — испуганно переспросил мужик, выплевывая снег, забившийся в рот.

Вместо ответа в в воздухе просвистел кнут и опустился на спину несчастного, вырывая у него болезненный крик и вспарывая ветхое, домотканое полотно рубахи.

— Хочешь родового дара моего попробовать? — Бахметьев помахал рукой, больше пугая.

— Так ушла она барин, а куда не ведаю!

Кнут просвистел еще раз, и Анисим выгнулся от боли, не сдержав еще одного крика. Из избы выскочила простоволосая баба и, заголосив, бросилась Бахметьеву в ноги

— Не губи, барин! Пощади! Все скажу, что знаю!

— Говори коли так. Но если соврешь, сожгу обоих до смерти. Вы меня знаете!

— На болота она собиралась! Сказала, ей нужно забрать сушеные травы с заимки, что на острове посреди топи.

— Вот как… И кто же нас туда отведет?

Баба испуганно замолчала и покосилась на мужа.

— То есть дорогу туда вы не знаете?

— Не знаем, ваша милость — опустив голову, тихо проговорил Анисим — откуда нам знать? Летом там не пройти, у нас даже детки туда за ягодой не ходят, лишь по краю болот собирают. А зимой там и вовсе делать нечего — болото теплое, до конца не промерзает. Снег со льдом только сверху коркой лежат, оттого и провалиться запросто.