— Прости, я понимаю, что тебе сложно. Но я думала, что по всему миру тысячи даже миллионы женщин путешествуют, будучи беременными и ничего с ними не случается. Нельзя на поздних сроках, согласна, но на ранних…

— Мира, ты совсем тупая или как?

— Гера, пожалуйста, не говори так.

— А как мне с тобой говорить? Я тебе объясняю, что из-за твоей поездки не спасли вовремя ребёнка и едва не угробили тебя. А ты мне продолжаешь упрямо талдычить, что это нормально. Что у тебя нормально? Выкидыш нормально?

— Хорошо. Я виновата. Это была моя идея съездить с мамой к морю. Я признаю, что случившееся целиком и полностью моя вина. И прошу прощения у малыша и у тебя.

— Какое прощение, Мира? Да кому оно нужно?! Ребёнку уже всё без надобности. Мне оно даром не сдалось. Я принял ситуацию и живу дальше. Только ты как заведённая топчешься на одном месте.

— Я просто не могу понять, за что ты злишься на меня. Почему не доверяешь.

— А у меня нет повода злиться?

— Конечно есть, — покаянно согласилась, но Гера почему-то зыркнул так, что будто с минуту на минуту начнёт меня убивать. Я невольно опустила взгляд на его ладони и заметила, что пальцы сжались в кулаки до побелевших костяшек, нервно сглотнула и подумала: когда-то давным-давно Отелло очень похожим взглядом «люблю, но убью» смотрел на свою Дездемону. Моё тело рефлекторно дёрнулось, но сжав уже свои пальцы в кулаки я тем не менее настырно продолжила:

— Ты тоже хотел и ждал малыша, поэтому у тебя есть повод злиться на меня. — Странно, что ответ я услышала совсем не тот, на который надеялась. Не знаю, когда и почему мы перестали понимать друг друга, но ещё более странно, что даже высказанные вслух слова отказывались нам помогать достичь взаимного просветления.

— Мира, ты не тупая, ты глухая. Я тебе только что сказал, что живу дальше, несмотря на выкидыш. В конце концов это не то горе, которое мы не смогли бы пережить. У нас будут дети, — тут он запнулся и как будто пожалел о собственных неосторожных словах, потому что его взгляд сверкнул виной, наверно на какую-то секунду или даже долю её. Я ничего толком не поняла, не успела отследить его реакцию более внимательно, настолько мимолётной она была, и поэтому не стала заострять внимание.

— Хорошо. Если ты говоришь, что не злишься из-за потери ребёнка, я тебе верю. Но тогда почему ты злишься?

— Я думал ты мне скажешь.

— Откуда я могу знать, что крутится в твоей голове, если ты вообще мне ничего не рассказываешь. После моего возвращения из больницы мы перестали разговаривать друг с другом.

— Вот именно, жена. Вместо встреч с Загородневым лучше бы почаще вспоминала о собственном муже, глядишь и проблем бы никаких не было.

— Значит Загороднев, — резюмировала я обречённо, с ноткой брезгливости даже и не смогла отменить искривившую собственное лицо гримасу. Непроизвольно получилось. — Это глупо Гера. У меня с ним ничего нет и быть не может. Я люблю тебя и всегда любила только тебя.

— А вот со словами поосторожнее, Мир-ра, — муж вдруг яростно зарычал, резко подскакивая из-за стола, за мгновение оказываясь рядом, чтобы до боли стиснуть мои плечи своими ручищами и уже на ухо прошипеть, — когда женщина любит, то не ведёт себя как привокзальная шлюха.

— Я не шлюха.

— Радует, что хоть кто-то в это верит.

Мои глаза наверно подпрыгнули до самой макушки:

— …?! То есть ты вправду считаешь меня способной на предательство?

Затянувшееся молчание кричало громче слов.

— Не знаю, Мира, уже не знаю.

Гера оставил меня в покое и сел обратно на своё прежнее место, поле чего опёрся локтями о столешницу и, переплетя пальцы в замок, подпёр ими лоб. Он спрятал лицо, но то, как поникли его плечи, и последняя фраза, произнесённая не в гневе, а неожиданно безрадостным, поникшим голосом, создавали впечатление будто мой муж потерялся и сейчас стоял где-то на распутье. Дёрнулась к нему… Нерешительно замерла… Снова дёрнулась и всё-таки приблизилась, подойдя со спины, укладывая ладони на его плечи и слегка пожимая.

— Зато я знаю, Гера! — в драматически-искренне высказанные слова я вложила всю свою поддержку, непоколебимую уверенность, твёрдое обещание быть рядом всегда, несмотря ни на что, — я тебе говорю, что не предавала тебя и не сделаю этого в будущем. Я слишком сильно тебя люблю.

На что я могла рассчитывать — неизвестно, но он стряхнул мои руки и пошёл прочь из столовой, а на выходе не оборачиваясь произнёс, растаптывая в пыль мою жалкую надежду:

— Через полчаса приходи в кабинет.

Ровно через тридцать минут, я в том же безразмерном жутком платье, больше похожем на мешок (и мне очень интересно: о чём думала моя голова в момент принятия решения о его покупке?) постучала в дверь кабинета и зашла. Гера сидел в кресле офисного типа с высоким подголовником на удалении от рабочего стола в вальяжно раскинутой позе, ощущая себя хозяином мира или скорее Миры в нашем случае. В ладони он грел бокал с коньяком, судя по витавшему в воздухе аромату.