100 стихотворений
вернуться

Слуцкий Борис Абрамович
Шрифт:

В начале пути

И дяди, и тети

Дядя, который похож на кота,с дядей, который похож на попа,главные занимают места:дядей толпа.Дяди в отглаженных сюртуках.Кольца на сильных руках.Рядышком с каждым, прекрасна на вид,тетя сидит.Тетя в шелку, что гремит на ходу,вдруг к потолкувоздевает глазаи говорит, воздевая глаза:– Больше сюда я не приду!Музыка века того: граммофон.Танец эпохи той давней: тустеп.Ставит хозяин пластиночку. Онвежливо приглашает гостей.Я пририсую сейчас в уголке,как стародавние мастера,мальчика с мячиком в слабой руке.Это я сам, объявиться пора.Видите мальчика рыжего там,где-то у рамки дубовой почти?Это я сам. Это я сам!Это я сам в начале пути.Это я сам, как понять вы смогли.Яблоко, данное тетей, жую.Ветры, что всех персонажей смели,сдуть не решились пушинку мою.Все они канули, кто там сидел,все пировавшие, прямо на дно.Дяди ушли за последний пределс томными тетями заодно.Яблоко выдала в долг мне судьба,чтоб описал, не забыв ни черта,дядю, похожего на попа,с дядей, который похож на кота.

Музыка над базаром

Я вырос на большом базаре, в Харькове,где только урны чистыми стояли,поскольку люди торопливо харкалии никогда до урн не доставали.Я вырос на заплеванном, залузганном,замызганном, заклятом ворожбой,неистовою руганью заруганном,забоженном истовой божбой.Лоточники, палаточники пилии ели, животов не пощадя.А тут же рядом деловито билимальчишку-вора, в люди выводя.Здесь в люди выводили только так.И мальчик под ударами кружился,и веский катерининский пятакна каждый глаз убитого ложился.Но время шло – скорее с каждым днем,и вот — превыше каланчи пожарной,среди позорной погани базарной,воздвигся столб и музыка на нем.Те речи, что гремели со столба,и песню — ту, что со столба звучала,торги замедлив, слушала толпавнимательно, как будто изучала.И сердце билось весело и сладко.Что музыке буржуи – нипочем!И даже физкультурная зарядкалоточников хлестала, как бичом.

«Как говорили на Конном базаре…»

Как говорили на Конном базаре?Что за язык я узнал под возами?Ведали о нормативных оковахбойкие речи торговок толковых?Много ли знало о стилях сугубыхвеское слово скупых перекупок?Что спекулянты, милиционерымне втолковали, тогда пионеру?Как изъяснялись фининспектора,миру поведать приспела пора.Русский язык (а базар был уверен,что он московскому говору верен,от Украины себя отрезали принадлежность к хохлам отрицал),русский базара – был странный язык.Я – до сих пор от него не отвык.Все, что там елось, пилось, одевалось,по-украински всегда называлось.Все, что касалось культуры, науки,всякие фигли, и мигли, и штуки —это всегда называлось по-русскис «г» фрикативным в виде нагрузки.Ежели что говорилось от сердца —хохма жаргонная шла вместо перца.В ругани вора, ракла, хулиганавдруг проступало реченье цыгана.Брызгал и лил из того же источника,вмиг торжествуя над всем языком,древний, как слово Данилы Заточника,мат, именуемый здесь матерком.Все – интервенты, и оккупанты,и колонисты, и торгаши —вешали здесь свои ленты и бантыи оставляли клочья души.Что же серчать? И досадовать – нечего!Здесь я – учился, и вот я – каков.Громче и резче цеха кузнечного,крепче и цепче всех языковговор базара.

Музшкола имени Бетховена в Харькове

Меня оттуда выгнали за профтак называемую непригодность.И все-таки не пожалею строфи личную не пощажу я гордость,чтоб этот домик маленький воспеть,где мне еще пришлось терпеть и претерпеть.Я был бездарен, весел и умен,и потому я знал, что я – бездарен.О, сколько бранных прозвищ и именя выслушал: ты глуп, неблагодарен,тебе на ухо наступил медведь.Поешь? Тебе в чащобе бы реветь!Ты никогда не будешь пониматьне то что чижик-пыжик – даже гаммы!Я отчислялся – до прихода мамы,но приходила и вмешивалась мать.Она меня за шиворот хваталаи в школу шла, размахивая мной.И объясняла нашему кварталу:– Да, он ленивый, да, он озорной,но он способный: поглядите руки,какие пальцы: дециму берет.Ты будешь пианистом. Марш вперед! —И я маршировал вперед. На муки.Я не давался музыке. Я знал,что музыка моя – совсем другая.А рядом, мне совсем не помогая,скрипели скрипки и хирел хорал.Так я мужал в музшколе той вечерней,одолевал упорства рубежи,сопротивляясь музыке учебнойи повинуясь музыке души.

Медные деньги

Я на медные деньги учился стихам,на тяжелую, гулкую медь,и набат этой меди с тех пор не стихал,до сих пор продолжает греметь.Мать, бывало, на булку дает мне пятак,а позднее – и два пятака.Я терпел до обеда и завтракал так,покупая книжонки с лотка.Сахар вырос в цене или хлеб дорожал —дешевизною Пушкин зато возражал.Полки в булочных часто бывали пусты,а в читальнях ломились ониот стиха, от безмерной его красоты.Я в читальнях просиживал дни.Весь квартал наш меня сумасшедшим считал,потому что стихи на ходу я творил,а потом на ходу, с выраженьем, читал,а потом сам себе: «Хорошо!» – говорил.Да, какую б тогда я ни плел чепуху,красота, словно в коконе, пряталась в ней.Я на медную мелочь учился стиху.На большие бумажки учиться трудней.

Деревня и город

Когда в деревне голодали —и в городе недоедали.Но все ж супец пустой в столовойне столь заправлен был бедой,как щи с крапивой, хлеб с половой,с корой, а также с лебедой.За городской чертой кончалисьбольница, карточка, талон,и мир села сидел, отчаясь,с пустым горшком, с пустым столом,пустым амбаром и овином,со взором, скорбным и пустым,отцом оставленный и сыноми духом брошенный святым.Там смерть была наверняка,а в городе – а вдруг устроюсь!Из каждого товарнякассыпались слабость, хворость, робость.И в нашей школе городскойкрестьянские сидели дети,с сосредоточенной тоскойсмотревшие на все на свете.Сидели в тихом забытье,не бегали по переменками в городском своем житьевсе думали о деревенском.

«Шел фильм…»

Шел фильм.И билетерши плакалисемь раз подряднад ним одним.И парни девушек не лапали,поскольку стыдно было им.Глазами горькими и грознымиони смотрели на экран,а дети стать стремились взрослыми,чтоб их пустили на сеанс.Как много создано и сделанопод музыки дешевый громиз смеси черного и белогос надеждой, правдой и добром!Свободу восславляли образы,сюжет кричал, как человек,и пробуждались чувства добрыев жестокий век,в двадцатый век.

Золото и мы

Я родился в железном обществе,постепенно, нередко – ощупьювырабатывавшем добро,но зато отвергавшем смолоду,отводившем всякое золото(за компанию – серебро).Вспоминается мне все чащеи повторно важно мне:то, что пахло в Америке счастьем,пахло смертью в нашей стране.Да! Зеленые гимнастеркивыгребали златые пятерки,доставали из-под землии в госбанки их волокли.Даже зубы встречались редко,ни серьги, ничего, ни кольца,ведь серьга означала метку —знак отсталости и конца.Мы учили слова отборныепро общественные уборные,про сортиры, что будут блистать,потому что все злато мирана отделку пойдет сортира,на его красоту и стать.Доживают любые деньгине века – деньки и недельки,а точней – небольшие года,чтобы сгинуть потом навсегда.Это мы, это мы придумали,это в духе наших идей.Мы первейшие в мире сдунулизолотую пыльцу с людей.