Подобное заявление вынуждает Бишоп внутренне собраться.

– Я не верю в любовь с первого взгляда, – говорит Аккерман, хмурясь. – Это глупые детские сказки.

– Обнадёжь, хотя бы просто в любовь ты веришь? – фыркает она.

Капитан чуть временит, подбирая ответ. С одной стороны, любовь для такого мира – элемент роскоши, что доступна лишь аристократом за стеной Сина. Она идёт в комплекте с золотой ложкой во рту, беспечным богатством и будто бы исходит из праздности. Но если Леви упомнит свою жизнь, то любовь всё же заглядывает даже в такое забытое древними богами место, как Подземный город. Аккерман поджимает губы: он по-своему любил Изабель и Фарлана, как прагматика-брата и неугомонную сестрицу; любил и сберегал расплывчатые воспоминания о матушке, лелеял тусклые моменты уроков Кенни и даже привязался к Эрвину и Ханджи.

Но Кaта спрашивает о большем. И этим она словно предлагает ему спрыгнуть в бездну, хотя и сама не догадывается, что находится за этим краем. Не знает, однако отчего-то верит в благополучный исход.

Леви всматривается в её глаза:

– Верю, – хриплое слово царапает горло. Он ощутимо выдыхает, видя, как Катрина снова становится мягче: даже блеск в её глазах, отражающий свечи и звёзды, сглаживается. – Я… я не могу сказать, что безраздельно тебя люблю, Кaта. Но я влюблён. И привязываюсь к тебе, потому это чувство во мне лишь крепнет. Я не хочу спешить или давить, поэтому если я предложу… не торопиться и привыкнуть друг к другу, ты не сочтешь себя оскорблённой?

Она моргает. “Влюблён”… Учитывая интонацию, Леви действительно вкладывает большой смысл в это.

Тем не менее, Бишоп щурится:

– Не торопиться говорить “люблю”, но целоваться, я правильно тебя поняла?

Аккерман подаётся вперёд, касается губами её лба, трепещущих век, линии бровей, кончика носа, и лишь потом целует губы. Неспешно, словно закрепляя сделку, утопая в ответной нежности.

– Тц, звучит хоть и топорно, но в общем смысле – да… – Кaта скользит ладонью по его лицу, чувственно, бередяще. – И ждать пока “люблю” сорвётся с языка по воле сердца и без сопротивления разума.

– Ты же понял, что я упрямая, – смеётся она в поцелуй. – Мне этого довольно, Леви. Пока – даже с лихвой. Я приготовлюсь ждать…

Он сглатывает неопределённое чувство растерянности: Катрина своей линейной бесхитринностью выбивает его из привычной колеи, где люди говорят одно, вкладывая в значение иное. Леви сжимает её мизинец, а затем выпускает на мгновение, чтобы в следующий миг переплести все пальцы в крепкий замок.

– Договорились. – Свободная рука оглаживает женское плечо, скрытое оранжевым кителем, мягко уходит ладонью на шею, призрачно чувствуя пульс, и, наконец, оглаживает щёку. Аккерман осторожно подаётся вперёд. Губы накрывают её, увлекая в поцелуй – страстный, трепетный и ласковый. Во всех движениях – в том, как он тянет Кaту ближе к себе, в том, как не отстраняется, стоит ей сбито ответить с не уступающим жаром – скользит нечто необычайно мужественное.

Бишоп маятно жмурится. Возможно, её чувства тоже ещё не окрепли до чего-то серьёзного, фатального. Но “влюблён” уже звучит будто падение Стен – интимно и сокровенно. Она расслабляется, вспоминая всё сказанное им, и шепчет в темноту наступающей ночи:

– Я тоже влюблена в тебя. Леви, позволь мне узнать тебя лучше, чтобы полюбить.

– Только если позволишь мне то же, – улыбается он, оглаживая ровную спину, украдкой смеясь на её кивок. – И прошу, пообещай мне кое-что важное. Обещай быть в безопасности за стенами. Обещай вернуться живой.

Кaта смеряет его хитрым прищуром:

– Я ещё не услышала от тебя “люблю”, Леви. Конечно, обещаю.