Она догнала Эрну Генриховну возле подъезда, когда та возвращалась домой из больницы.

Стояла, схватив ее за рукав, розовая, хорошенькая, глаза горят, губы полуоткрыты — хоть картину пиши с нее!

— Зачем тебе двадцать пять рублей? — спросила Эрна Генриховна, поймав себя на том, что невольно любуется Лелей, до чего все-таки хороша! — Новую тряпочку захотелось?

Леля не дослушала ее.

— Очень нужно, уж поверьте, Эрна Генриховна!

— А зачем? — не отставала Эрна Генриховна.

Леля поняла, что Эрна Генриховна не успокоится, пока не узнает правды.

— Говорят, в Марьинском мосторге не то французские духи выбросили, не то бельгийские сумочки...

— А чего тебе больше хочется — духи или сумочку?

Леля помедлила, мысленно выбирая.

— И то и другое, — призналась чистосердечно. — Если бы вы знали, до чего хочется!

— Знаю, — сказала Эрна Генриховна. — Сотни хватит на все про все?

Леля взвизгнула от радости:

— Спрашиваете!

Потом мгновенно стала серьезной.

— Только я буду отдавать по частям, не сразу. Ладно?

— Как хочешь.

— И не раньше чем через два месяца.

— Я на все согласна, — сказала Эрна Генриховна. Пользуйся моей добротой...

Обернулась, поглядела вслед Леле. Бежит, крепко зажав в ладони заветную сотню. Должно быть, помчалась в этот самый Марьинский мосторг, где будет сражаться с другими модницами не то за французские духи, не то за бельгийскую сумочку.

И будет вся лучиться радостью, если сумеет урвать хотя бы одно из мосторговских сокровищ.

Как мало, в сущности, нужно человеку для счастья. Флакон духов? Или колготки? Или нарядная косынка? Или еще что-нибудь в этом роде?..

«Илюша сказал бы: чего это ты, старуха, чем свои мысли занимаешь», — подумала Эрна Генриховна и стала решительно подниматься по лестнице — лифт привычно бездействовал.

Она открыла дверь, обвела взглядом комнату. Все кругом блестит, все чисто, надраено от пола до потолка. Ломкая белоснежная скатерть на столе, цветы в вазе, сервант и стулья протерты особым, принесенным Илюшей составом. Паркет сиял, хоть глядись в него. Илюша говорил: «Мне бы матросом быть, никто бы меня не перещеголял!»

Она сняла пальто, глянула на себя в зеркало. Усмехнулась не без горечи: «Старая? Во всяком случае, достаточно пожилая...»

Смотрела на свои гладко, волосок к волоску, причесанные волосы, на лоб в морщинах, на маленькие твердые глаза.

Да, ничего не скажешь, пожилая, даже старая. Подумала о том, что, когда умрет, на похоронах о ней будут говорить: «Старейший врач», «Самый старый наш работник».

К чему думать о смерти? Вот уж чего нельзя никоим образом предотвратить, думай о ней или не думай...

Впрочем, она понимала, почему ей в голову пришли нынче такие вот мысли. Обычно она никогда не думала о смерти. Во всяком случае, даже мысленно не желала представить себе тот час, который неминуемо придет когда-нибудь.

Когда-нибудь. Это может случиться очень не скоро, и так может быть, разве нет?

Но сегодня мысли о смерти все время приходили в голову. И она понимала: это из-за Скворцова.

Скворцов, старый ее пациент, неожиданно умер. Ровно три недели назад ему сделали операцию. Все прошло хорошо, даже лучше, чем можно было ожидать. Скворцов носил камни в желчном пузыре около десяти лет. Время от времени являлся к ней на консультацию, спрашивал с притворной небрежностью.

— Ну, как там мои алмазы, не просятся наружу?

Она отвечала каждый раз одинаково:

— Пока вроде все спокойно, но помните, вы носите в себе бомбу...

— Замедленного действия, — подхватывал он. Она говорила по-прежнему серьезно:

— Бомба есть бомба, этого забывать нельзя!

Он успокоенно смеялся:

— Вы пугаете, а мне не страшно. Вот так именно Лев Толстой говорил о Леониде Андрееве: он пугает, а мне не страшно...

— Все-то вы знаете, — шутила она, а он соглашался не без горделивого тщеславия:

— А как же! Мы люди шибко начитанные...

Был он осанистый, седоголовый, с большим белокожим лицом, сероглазый, отлично воспитанный. Даже сестрам и нянечкам целовал руки и, если просил что-либо: утку, стакан воды, лекарство, — постоянно извинялся и не уставал повторять:

— Пожалуйста, простите, вам не трудно?..

Три недели назад во время дежурства Эрны Генриховны его привезли в больницу. Эрна Генриховна спустилась к нему в приемный покой. Он полулежал на стуле, рядом стояла дочь, держала его за руку. Завидев Эрну Генриховну, он попытался было привстать, но внезапно резко побледнел и рухнул обратно на стул.