И она простила. Привыкла прощать все его недостатки, прежде всего из-за Лели. Чтобы Леля никогда не страдала из-за ссор родителей, чтобы ее не удручали их пусть даже ерундовые раздоры.

К семнадцати годам Леля похорошела до того, что стала, по словам Севы, опасна для окружающих.

— С тобой невозможно ходить по улицам, — уверял Сева. — Все смотрят.

Леля отмахивалась от него:

— Да ну тебя, ты уж выдумаешь...

У нее было немало своих сложностей, в которых никому не желала признаваться. Первая сложность — куда идти учиться дальше? Особых способностей и наклонностей к чему-либо не было, самое лучшее — удачно выйти замуж за какого-нибудь выпускника МГИМО, уехать с ним за границу, повидать другие страны, потом приехать обратно, домой, разодетой и обольстительной, так, чтобы все кругом ахали...

Но выпускники почему-то не попадались ей. Все подруги и приятели собирались учиться дальше, кто куда, правда, иные работать.

Леля подумала и решила также устроиться на работу. Надежда помогла: порекомендовала ее в деканат своего института. Леля стала секретарем деканата.

— Поработаешь, приглядишься что к чему, может быть, следующей осенью поступишь в институт на первый курс, — говорила Надежда.

Леля вяло соглашалась с нею:

— И так может быть.

— Даже вполне может быть, — уверяла Надежда. — Ты только не ленись, приглядывайся к учебному процессу, погляди вокруг себя, шире раскрывай глаза, тогда больше увидишь...

Леля после рассказывала:

— Все меня учат. Надежда Ивановна туда же: раскрой глаза, больше смотри, что же она-то сама глаза закрывала, когда ее ненаглядный муженек ушел в загул?

Мария Артемьевна выговаривала ей:

— Так нехорошо говорить.

Но Леля в ответ разразилась слезами:

— А талдычить одно и то же хорошо? Я же никого не прошу наставлять меня на путь истинный.

Потом появилась вторая, самая большая сложность — Леля влюбилась в женатого тридцатипятилетнего отца семейства.

Познакомилась она с ним в электричке, когда ехала на день рождения любимой подруги Симочки Верзиловой.

Был июнь, солнце палило уже по-летнему, стояла жара, и Леля с удовольствием думала: «Вот приеду, возьму полотенце и — на пруд...»

Симочка жила в Тарасовке, неподалеку от ее дачи раскинулся большой пруд, на берегу — тенистые деревья, трава густая по пояс...

Даже думать обо всей этой благодати в жару было отрадно.

Леля вышла на площадку вагона, смотрела на мелькавшие мимо поля и перелески.

— Выходите в Мытищах? — спросили ее.

— Нет, — не поворачивая головы, ответила она.

— Жаль.

Леля обернулась, глянула: кто сказал?

Он стоял позади нее — смуглый, немолодой, седеющие прямые волосы, угольно-черные глаза и брови.

Подумала лениво:

«Такие вот смуглые мгновенно загорают...»

Он не сводил с нее своих пронзительно-черных глаз.

— Жаль, — повторил он.

— Почему жаль? — спросила она.

— Мы бы сошли вместе.

Она и сама не могла понять, как это у нее вырвалось:

— Возьмите и поезжайте дальше.

— Куда же? — с готовностью отозвался он.

— Куда-нибудь...

— Вы куда едете?

— В Тарасовку.

— Тогда и я с вами в Тарасовку.

Они вместе сошли с поезда, дощатый перрон как бы плавился на солнце и пах согретой солнцем смолой и хвоей.

Смуглый человек слегка касался Лели плечом, он был ненамного выше ее ростом. Глянул на Лелю, улыбнулся, зубы ровные, белые, лицо сразу же стало моложе, добрее.

«Ему идет улыбаться», — подумала Леля. Ответно улыбнулась:

— Нам далеко. Не устанете?

— Разве я такой уж слабак с виду?

Она засмеялась:

— Нет, не такой. Просто вы... — Она засмеялась.

— Старый?

— Ну, не старый, пожилой...

Он спросил:

— Сколько вам лет?

— Скоро двадцать один.

— Мне почти в два раза больше, через четыре месяца тридцать шесть.

— А мне через семь месяцев двадцать один.

— Стало быть, поскольку вы хоть немного, но уже ближе ко мне, выходит, не такой уж я пожилой...

— Не такой, — согласилась Леля,

Так они шли, перекидываясь словами, словно мячом, он кинет слово — Леля подхватит, она кинет — он поймает...

Необычное чувство владело Лелей: он отличался от всех тех мальчишек, которые окружали Лелю, — они либо петушились, стремясь так или иначе «повытрющиваться» перед нею, как выражалась Мария Артемьевна, либо, смущаясь, молчали и только таращили на нее глаза.

А этот был раскованный, непринужденный. Чувствовалось, что он не притворяется, не манерничает, не играет неприсущую ему роль. Он такой, какой есть.