— Его взяли, — хрипло сказала Серова. Губы ее дрожали, слезы текли по лицу, и она закрыла его руками. — Его взяли на рассвете.

Важа прекрасно знал, что означает «взяли». Он видел, что Галина Аркадьевна едва держится на ногах, но он так растерялся, что даже не предложил ей сесть.

Русудан подвинула стул Галине и осторожно усадила ее.

— Его с постели подняли, с температурой... Вы бы видели его лицо... Боже мой... — Рыдание сдавило горло Серовой.

В то утро Русудан не пошла в управление — не смогла оставить племянника. Когда Серова с Учей ушли, Важа заперся в комнате, наглухо закрыл окна, чтобы в комнату не проникал шум улицы и моря. Маленький домик Русудан стоял на самом берегу, окнами к морю. Волны с тихим шорохом перебирали гальку, монотонно и однообразно. Этот звук раньше успокаивал, умиротворял Важу.

Но теперь он раздражал его. И вообще все его раздражало. Он ничего не желал слышать. Важа с головой укрылся одеялом — свет резал ему глаза. Он ни о чем не мог думать — в мозгу гвоздем застряло единственное слово «взяли». Он не знал, что делать, что предпринять, чтобы избавиться от этого слова. Бежать куда глаза глядят? Но слово и тогда преследовало бы его повсюду.

Кто-то постучал в дверь.

Важа отбросил одеяло и вскочил. Он с таким страхом уставился на дверь, словно бы впервые в жизни слышал этот звук.

— Важа, это я, Русудан, ты меня слышишь? — раздался голос тети.

Важа никогда не запирал дверь своей комнаты. Они не помнил, с чего это вдруг заперся. Он подошел и отпер дверь и тут же снова как подрубленный упал на постель.

— Почему ты заперся, Важа?!

— Не знаю. Который час?

— Уже поздно, поешь чего-нибудь!

— Что?.. Ах, поесть... Не хочется. В горло не полезет. Ничего не хочу. Хочу спать. И больше ничего. — И он снова укрылся с головой.

— Ладно, сынок, спи, — сказала Русудан и тихо прикрыла дверь.

Важа лежал, боясь пошевелиться. В голове было пусто. «Спи, сынок, спи, сынок, спи, сынок», — тетин голос монотонно повторялся в ушах...

Проснулся он поздно. И ничего не помнил.

Солнце было над крышей дома. Вечерело.

Желудок сводило от голода. Важа оделся. И, лишь подойдя к умывальнику, он все вспомнил. Все. И события прошедшей ночи, и утреннее происшествие.

Русудан дома не оказалось. Свадебный стол был накрыт по-прежнему. Важа подсел к столу и стал торопливо, жадно есть, запивая еду вином. И только потом он осознал, что сидит у свадебного стола. И вспомнил вчерашнее. «Что я наделал?!»

Русудан и Петре любили его как сына, и Важа отвечал им тем же. Каждое лето он приезжал сюда на каникулы и оставался здесь до начала занятий. Стоило Важе приехать, как Петре тут же тащил его в свой этнографический музей — посмотреть новые экспонаты.

Чего только не было в музее: детали орнамента на камне, жертвенники, кресты и иконы, квеври, амфоры, кувшины, горшки различных размеров и форм, пиалы, самая разнообразная утварь. Все это было изготовлено в различных центрах древней Колхиды, найдено экспедициями и крестьянами, подарено и навечно отдано музею. Здесь были хорошо обожженные широкие плиты черепицы, глиняные трубы водопровода, массивные железные орудия, бронзовые скульптурные портреты, а среди них скульптура Геракла, освободившего, по преданию, Прометея, прикованного к Кавказским горам и весьма популярного в древней Колхиде.

В стеклянных витринах красовались золотые ожерелья, браслеты, золотые и серебряные монеты всех времен с изображениями царей, цезарей, императоров, султанов, шахов, фигурки различных животных и зверей, греческая и римская керамика. На стенах были развешаны боевое оружие, конская сбруя, седла. Вдоль стен размещались земледельческие орудия и инструменты. И все это было немым свидетелем и вестником высокой древнейшей культуры Колхиды.

Петре Герсамия трясся над каждым предметом, хранил и оберегал все собранное здесь как зеницу ока. Этот человек был воистину фанатически предан прошлому Колхиды и неустанно заботился о ее будущем.

Важа резко отодвинул стул, поднялся, и тут же вновь засверлило мозг позабытое было слово. Важа стоял и тупо смотрел на стол.

Неожиданно в комнату ворвался гудок входящего в порт парохода, призывный, мощный, звучный. Мелко задрожали стекла в рамах. Важа узнавал пароходы по гудкам. И радовался им, как старым знакомым.

Он вышел на улицу в одной рубашке, забыв надеть пиджак. Он не знал, куда идет, зачем идет, просто так, не отдавая себе отчета, брел по тротуару.

Городские часы пробили пять раз.

Улицы были полны народу. Одни возвращались с работы, другие торопились в порт. Навстречу Важе попадались знакомые, они здоровались с ним, но Важа никого не замечал. Все мешалось в его глазах: люди и дома, заборы, пролетки и машины.

Он пришел в себя, лишь заслышав треск песка и галечника под ногами. Перед ним было море.

Море было неподвижно, словно небо, и такое же синее. Вдали на небе были разбросаны тонкие и толстые, белые и серебристые облака. Солнечные лучи, остро прорезавшие толщу облаков, четко обрисовывали их контуры золотистой каймой. Тонкая цветастая пелена легла на гладь моря. И то там, то тут пелену эту прорывали черные, лоснящиеся головы дельфинов. Потом из воды стали показываться блестящие горбатые спины и ножницы хвостов. Дельфины согласно и весело играли в свою извечную игру. Плеск воды усилился, море закипело. Перед глазами Важи беспорядочно замелькали, замельтешили хвосты, головы и спины дельфинов.