– Ну, Ромаха-то, и сестра… Не в политике, но тоже очень солидно.

– Серый, я не пойму. Ты сейчас о чем? – сощуривается отец, сканируя меня тем самым особенным взглядом.

– Не знаю, бать. Я… Как бы это сказать? Наверное, не хочу тебя разочаровать. Но в сказках, видно, неспроста младший сын всегда дурак, – улыбаюсь криво.

– Точно дурак. Я бы даже сказал – придурок.

– Пап…

– Это мать виновата. Столько лет сверлить тебе мозг.

– Ее тоже можно понять. Я же вроде как не мог определиться со своим дальнейшими планами. Она переживала.

– Но теперь-то вроде смог? – отец бросает на меня тяжелый взгляд из-под густых бровей. – Даже невесту, вон, нашел. Правда, что ли, дочь Жоры Черного?

– Какого еще Жоры Черного? – вздергиваю брови. – Мне отец Сары известен под именем Георгия Картозии.

– Ага. Значит, он. Дела-а-а.

– Пап, – стучу ногой под столом. – Сразу говорю – я от Сары не откажусь. Более того, мы скоро поженимся. Так что думай, как будешь минимизировать риски, если, конечно, они существуют.

– Слушай, сын. Вот скажи, а то мне непонятно. Разве я тебя хоть когда-нибудь в жизни обижал?

– Нет.

– Может, как-то еще не справился? В чем-то разочаровал? Ну, мало ли. Сейчас модно, как я посмотрю, винить родителей во всех грехах. Вдруг у тебя ко мне какие претензии?

– Да нет же, пап, ты чего?

– Я? Вы только посмотрите на него! Я чего… – Отец раздраженно отбрасывает приборы. – Это ты чего, Сереж. Чего гонишь, а? Когда это я интересы политики ставил выше интересов семьи?

Гляжу на батю, глаза выпучив. Вопрос, конечно, интересный. Вроде и не было такого, да. Он прав. Но в то же время и выбора не было. Мы росли с мыслью о том, что имя отца ни в коем случае нельзя опозорить. И все наши поступки, все установки в жизни были продиктованы страхом сделать что-то не так.

– Да я ж ничего такого, пап. Просто предупредить. Мало ли… Все-таки ты – это ты.

– А что я, Сережа? Ты правда такой наивный? Мы с Жорой Черным в одно время жили. Это тебе ни о чем не говорит, а? Или ты думаешь, они в малиновых пиджаках с пушками наперевес бегали по стрелкам, а я дела решал по закону?

Взгляд отца тяжелеет. Наполняется незнакомой мне прежде злостью. И я совершенно искренне охреневаю, потому что никогда, в общем-то, не задумывался о том, как отец стал тем, кем стал.

– Бать… Ну, как же? Ты же из потомственных…

– Еще, блядь, скажи, элит. Похоже, вам надо сокращать время общения с матерью. Она на тебя плохо влияет.

Сижу, обтекаю. Перевариваю, блин, без мезима… Это ж прямо сейчас мой отец намекнул, что не без греха?

– В общем, я к чему? Твое решение жениться мы с мамой всячески поддерживаем. Но ты, Серег, все равно подумай. И как следует это дело взвесь. Потому что с Жорой Черным лучше дружить. Обидишь его дочку, даже мне будет сложно прикрыть твой зад. Я не в курсе, как у тебя в плане баб, но то, что ты очень быстро переключаешься с одного занятия на другое – факт всем известный. Понимаешь, к чему я веду?

Нет, ну охренеть просто! Хмыкаю. Бросаю взгляд на отца и, уже не сдерживаясь, смеюсь во все горло. Блин, вот и как я мог в нем так ошибаться?

– Подумать только, а Сарка сама не своя, волнуется, что вы ее не примете.

– Ну, это она, конечно, зря. Надеюсь, твоя мать развеет ее заблуждения.

– Ага… То есть, погоди. В каком смысле?

– Она поехала к ней с визитом.

– Чего? – вскакиваю. – Куда поехала?

– В кофейню. Или кондитерскую. Я забыл. Что там Сара открыла?

– Кофейню, кондитерскую… Какая разница?

Озираясь, как дурак, по сторонам, сдергиваю с вешалки куртку. Мне совершенно не нравится, что у меня за спиной совершаются какие-то телодвижения. Какие бы цели не преследовала моя мать, между нами с Сарой все еще слишком хрупко, чтобы я мог позволить кому-то вмешиваться в наши отношения.

– Серый, погоди. Ты чего сорвался-то?

Да фиг его знает. Может, потому, что Сара мою мать явно побаивается. И комплексует очень, и во всем сомневается. А мы же вот только вроде бы все решили!

– Поеду к ней.

– Да что ты как коршун в нее вцепился? А впрочем, – батя чешет гладковыбритую, как положено солидному политику, щеку: – Езжай. Жора Черный оценит, как ты над ней трясешься.

– А почему Черный? – уже на выходе интересуюсь я.

– Так он хач. Потому и черный, – объясняет тот, в общем-то, незатейливую логику девяностых. Сейчас, во времена, когда политкорректность – наше все, это, конечно, кажется диким, а тогда, видно, ничего, нормально было… Ну, папа! Вот умеешь ты удивлять.