Но если он собирается поехать домой, то ему просто необходимо переодеться. В противном случае при первом же взгляде на его укороченный наряд бойскаута три его старших брата, которые кладут кирпичи и водят грузовики, их неряшливые жены и его четырнадцать племянников и племянниц, а вероятно, и его отец весь день будут пускать грязные шпильки на идише о том, что почему, если уж он стал шишкой на ровном месте, он не может наскрести денег на длинные штаны. А мамаша воспользуется случаем, чтобы завести свои бесконечные расспросы о том, когда он наконец прекратит валять дурака с маленькими goyim [Гои (евр.)], у которых горячо в трусиках, и женится на какой-нибудь достойной еврейской девушке, обзаведется домом и подарит ей новых внуков.

Роджерс решил, что никуда не поедет. Займется тем, что ему по душе. Останется дома и будет писать. Он поднял стекла в автомобиле и запер его. Потом, дав чете Гарсия достаточно времени, чтобы войти в квартиру, вернулся той же дорогой, что и пришел, и стал карабкаться по винтовой лестнице. Высокий вестибюль теперь был заполнен приглушенным треньканьем двух гитар и двумя не столь уж приглушенными голосами, гнусавившими в унисон, — Стаффорды репетировали свои выступления.

Он с радостью переедет из этого здания в новый ультрамодный дом с автоматическим лифтом. В дом, где не будет певцов, распевающих народные песни, ни любопытных старых дам, ни словоохотливых старых ярмарочных зазывал, ни хитроумных иммигрантов, ни дешевых, ищущих известности адвокатов, болтающих о гражданских правах.

К этому черному списку Роджерс добавил девочку-подростка из 303-й квартиры. И никаких сопливых блондинистых shiksa [Девушка (евр.)], которые, когда не заводят свой проигрыватель с такой громкостью, что сотрясается все здание, все остальное время только и занимаются тем, что лазают по лестницам, вихляя своими крепкими попками перед носом у соседей-мужчин.

В определенный период своего существования в качестве.жилого дома это здание было оборудовано кондиционерами для каждой квартиры. Как только Роджерса уведомили о том, что ему следует освободить помещение, его кондиционер перестал работать. Он пооткрывал все окна, выходящие на озеро, и пожалел об этом, поскольку треньканье гитар и протяжные голоса Стаффордов, поющие собственную интерпретацию на музыку «Моя дорогая Клементина», болезненно-громко взывали из окон их квартиры на третьем этаже.

«Чем залезу к вам в постель».

Роджерс раздумывал над стихами, стягивая спортивные туфли на ребристой подошве, потом стащил носки и под цвет им спортивную рубашку, затем злосчастные бермуды и бросил все это поверх груды рукописей, сложенных стопой на стуле.

«Ей-богу, — думал он, шлепая босыми ногами в кухню за бутылкой пива, — не понятно, как я до сих пор все это выдерживал! Поживешь в одном доме с ненормальными, сам таким же станешь!»

— Что ты об этом думаешь, лейтенант? — спросил Гиннис.

Лейтенант Хэнсон бросил взгляд через плечо своего хорошо сшитого костюма:

— О чем?

Большой детектив, сидящий на заднем сиденье патрульной машины, был с ним терпелив:

— О том, что мой малец сказал в прошлую пятницу, когда вернулся из школы.

— И что же он сказал?

— Он сказал, что один знаменитый поэт, знаешь, тот самый, который написал поэму об индейце по имени Гайавата…

— Лонгфелло?

— Точно, он самый. Ну, как я уже рассказывал другим парням, в прошлую пятницу, за ужином, мой малец сказал, что учитель английского заявил в классе, что мистер Лонгфелло писал о наших местах и что настоящее название озера Мичиган — «Светлые Воды Большого Моря», или, по-индейски, Гитчи-Гюми.

На Хэнсона это не произвело особенного впечатления.

— Вполне может быть. Ведь в той части Миннесоты, откуда я родом, местная торговая палата всегда называла эти места страной Гайаваты.

Бротц, водитель патрульной машины, которому оставалось меньше двух месяцев до выхода на пенсию, не упустил шанса поговорить о своих планах после отставки. Как только свет на перекрестке, до которого был еще целый квартал, сменился на красный, он снизил скорость большой черной машины до черепашьего шага.

— Ну, не знаю! С чего это кому-то захотелось называть озеро Гитчи-Гюми? Для моего уха это выражение звучит глупо.

Словно смех ребенка, когда его щекочешь. Или барышни, когда лезешь ей под юбку.

— Смотри, Герман, — предостерег его Мейерс. — Дедушке не пристали такие выражения. Опять тебя кое-кто будет называть грязным старикашкой.

Бротц осторожно посмотрел налево, потом направо, чтобы убедиться, что поблизости не было ни одного из воскресных водителей, готовых попытаться проскочить на желтый свет, и только потом проехал перекресток на зеленый.